Он смотрел на меня в упор, пристально, с таким напряжением, словно все свои силы на какой-то одной мысли сосредоточил. И поза какая-то странная: привалился спиной к подоконнику, руками в него вцепился, как будто только подоконник этот его на месте и удерживает. Точно — псих. Сейчас бросится. И придушит, пискнуть не успею. Ну и черт с ним — уж лучше так, чем в психушке до конца своих дней корзинки плести.
Нет, не может быть. Не мог он мимо меня из кухни выскочить, в коридоре моем два человека никак не разминутся. Может, когда я в ванную заходила? Может, он тогда в спальню шмыгнул? Как же он успел так быстро вернуться? И чего опять у окна стал? Вполне мог сзади меня за шею схватить… Нет, вот здесь лучше остановиться. И молчит почему-то. А может, он мне опять привиделся? Я ведь уже успокоилась немного — вот одна только зрительная галлюцинация и осталась.
На плите, переливаясь из турки, зашипел кофе. Я вздрогнула, быстро повернулась, сняла турку с огня. Очень хорошо — хоть каким-то краем держусь пока еще за реальность. Я выключила газ, перелила кофе в чашку, помыла турку, достала сахарницу…. Плиту потом помою. Нет, лучше сейчас — мне нужны успокаивающие обычные действия. Вот кофе сбежал — куда уж обычнее. Сейчас все уберу, приду в себя — он и исчезнет. Я потом даже кофе пить не буду, спать пойду. Если засну, конечно. Нет, пока еще не пойду. Спать в темноте нужно — что-то мне в темноту сейчас не хочется.
Вымыв плиту и размешав сахар в чашке с кофе, я осторожно повернулась к окну. Стоит.
Медленно-медленно я протянула к нему руку — как раз до плеча пальцами и дотянулась. Плечо. Настоящее. Обычное. Человеческое. И свитер на этом плече — на ощупь обычный шерстяной свитер. Я только сейчас обратила внимание на то, во что он одет. Одежда у него была тоже какая-то… в глаза не бросающаяся. Серо-синий свитер — точнее оттенок и не назовешь — без всякого рисунка и обычные джинсы. А тапочки у него откуда? Это же мои тапочки! Не мои, конечно — я их для Светкиного мужа купила. На тот редкий случай, когда у меня и девчонки, и родители собираются. Для папы, конечно, у меня в доме отдельные тапочки всегда приготовлены. Когда же он эти тапочки успел надеть?
— Татьяна, я тебе не кажусь, — вдруг произнес он тихим, странно знакомым голосом.
Где-то внутри меня лопнула последняя ниточка, за которую я кое-как цеплялась, чтобы не потерять окончательно связь с реальностью. Все. Полная галлюцинация: и зрительная, и звуковая, и осязательная. Картина четкая — диагноз сомнений не вызывает. И как всегда, когда нет больше места ни сомнениям, ни терзаниям выбора, я вдруг успокоилась. Даже развеселилась. Я ведь на него тоже пока не бросилась, за нож не схватилась, визжать не начала, слюной брызжа — значит, меня пока еще рано госпитализировать. По крайней мере, до утра подождать можно. Почему бы тогда и не поболтать с плодом своего воображения? Это же — словно пьесу писать: и свои, и его фразы я сама буду придумывать. Это ведь — моя галлюцинация; значит, она должна отвечать мне то, что я хочу услышать. Может, вот так подсознание и подскажет мне, что же я все-таки хочу услышать в ответ на свои слова.
— Как ты сюда забрался? — Можно было, конечно, и пооригинальнее фразу придумать для начала диалога.
— Татьяна, я здесь уже три года.
Караул. Спасибо подсознанию: я что, уже так давно сошла с ума? А почему именно три года? Это что, как в сказке: три желания, три попытки, три дороги на распутье? Да какие там сказки, это же — три года моей жизни, о которых говорит мое подсознание! Что же в ней три года назад случилось, после чего у меня мозги начали набекрень съезжать? Да вроде ничего особенного. В аварию не попадала, менингитом точно не болела, в темной подворотне никто на меня не бросался. Ах, да, с Юрой мы в том году расстались. Вот это уже выше моих сил! Неужели мать оказалась-таки права? Неужели женщине действительно нужно выйти замуж? Любой женщине. Чтобы пресловутая неудовлетворенность не привела к психической неуравновешенности? Могу себе представить выражение ее лица, когда она об этом узнает. Да ладно, мне тогда уже все равно будет — я корзинки буду плести.
Неужели я придумала его только потому, что осталась тогда — в этой квартире — совершенно одна? Да чушь это все! Я ведь тогда — решив отныне жить по-своему — впервые в жизни почувствовала себя свободной; я же после работы, после любой встречи домой бежала с радостью, знала, что там мне не нужно будет никакую социальную роль играть… Значит, чего-то мне все-таки не хватало. Кем же я его вообразила: другом, любовником, родственной душой, надеждой и опорой? Ладно, дадим слово подсознанию.
— Да кто ты такой?
— Я был твоим ангелом-хранителем, — ответил он каким-то странным тоном.
Я судорожно сглотнула, повернулась, взяла чашку с кофе и направилась деревянными шагами к кухонному уголку. Поставила чашку на стол. Села. Положила руки на стол. Нет, лучше ими все-таки голову подержать. Такой ответ мне даже во сне присниться не мог. Дело оказалось намного хуже, чем я думала. Вот наградил же господь Бог воображением! Мало того, что оно все мои сознательные мысли иллюстрирует так, что в кино ходить не нужно, так теперь оно еще и подсознанию идеи сумасшедшие подбрасывать взялось! Кстати, и на то, и на другое воображения моего, похоже, не хватает. Если он — ангел, то где крылья? Не проработаны, однако, детали.
На него я больше смотреть не стала. Тоже мне, ангел! Ни лица херувимского, ни кудряшек золотистых, в глазах — паника, сам весь сжался, словно бить его сейчас будут… А может, он потому и такой невзрачный, что это я его придумала? Я ведь и сама-то в жизни — не поймешь кто; вот и ангел у меня получился серый, как мышка.
— Татьяна, я тебе не кажусь, — опять повторил он, чуть более настойчиво.
Я подняла на него глаза. Так и есть — мышь серая; вот только взгляд меня словно крючком зацепил — не оторвешься. Он уже чуть поменял позу: все так же за подоконник держится, но туловищем в мою сторону развернулся. Ему же там неудобно. Ноги вон уже, наверно, затекли.
— Слушай, чего ты там столбом маячишь? Сел бы, что ли.
— Я… боюсь, — неуверенно проговорил он.
— Боишься? — Ну конечно, это же — мой ангел: он — не только серая, он еще — и пугливая мышь!
— Я боюсь опять потерять видимость. — Взгляд его сделался еще более сосредоточенным; он словно внутренне боролся с чем-то.
— Потерять видимость? — саркастически спросила я. Меня уже начало забавлять это перетягивание каната с моим собственным воображением. — Если ты — ангел, ты ведь сам должен решать, когда тебе являться миру, а когда — нет. — Вот так ему, сейчас я его логикой задавлю.
Он вздохнул.
— Татьяна, я перехожу из видимого состояния в невидимое — и наоборот — по мере надобности, а не по собственному желанию. На улице, например, и особенно в транспорте, мне разумнее оставаться видимым, чтобы люди не удивлялись, наталкиваясь на некую невидимую преграду. Но там, где ты не можешь не обратить на меня внимания… Как бы ты отреагировала, если бы я — дома или на работе — постоянно попадался тебе на глаза?
Ну это — простой вопрос: я бы уже давно стала экспертом в плетении корзинок. И тут до меня дошло одно слово в его вопросе.
— Минуточку, что значит «постоянно»? Ты хочешь сказать, что уже три года постоянно находишься в моем доме?! Без моего ведома?!
Его терпеливый голос звучал странным диссонансом по сравнению с напряженным взглядом. Он словно прописные истины объяснял вертлявому младенцу, которого нужно глазами к месту пригвоздить.
— Я три года находился рядом с тобой — не только дома, но и на работе, на улице, на встречах с друзьями; я был везде, где была ты.
Я хотела было возмутиться непрошенному вторжению в мою жизнь, но — опять — что-то в его словах царапнуло меня. Я строго-настрого запретила себе даже задумываться над тем, что же это было (нечего подыгрывать разгулявшейся фантазии), и решила вернуться к здравому сарказму.