Он закатил глаза.
— Я же сказал тебе, что все время находился рядом с тобой. Все время. Но… подожди, — Он поднял руки, переплел пальцы и опустил на них подбородок, — ты что, действительно просто так сказала, не имея в виду ни меня, ни других? Это — очень важно. Я совершенно не понимаю, что происходит.
— Да?! Тогда занимай за мной очередь. И хватит меня упрекать за то, что тебя не касается! Я тебе еще раз повторяю: вчера я тебя не могла иметь ни в каком виду; а что касается других, это — не твое дело! — Но раздражение во мне уже сражалось с любопытством. Победило — естественно! — последнее. — А что ты не понимаешь?
Наконец-то он отвел от меня глаза. Глядя куда-то за окно, он нахмурился и крепко сжал губы.
— Я не понимаю, почему я все еще здесь.
Опять он за свое взялся!
— Но ведь мы же все уже выяснили, — настойчиво проговорила я, наклоняясь вперед. Когда он вот так отвернулся от меня, мне стало еще тревожнее. — Ты услышал фразу, не имеющую к тебе ни малейшего отношения, ошибочно принял ее на свой счет — и все. Мы поговорили, прояснили ситуацию — чего же тебе не остаться-то? Впрочем, если ты от меня извинений ждешь — можешь прямо сейчас собираться. Не хочешь со мной больше возиться — не надо, я просить не буду!
Он медленно повернул голову и вновь посмотрел на меня. Затем он почему-то перевел взгляд на ту самую пустоту между холодильником и уголком, чуть усмехнулся и сказал:
— Татьяна, все — не так просто. Я не могу уйти просто так: по своей прихоти, потому что мне все надоело, как ты изволила выразиться. Точно так же, как я не выбирал тебя, прежде чем появиться в твоей жизни. Мне тебя доверили. Если хочешь, поручили. И те твои слова не могли остаться без внимания. Они, если хочешь, были сигналом, что я не справился с поручением, что меня нужно заменить кем-то другим. Вот поэтому я и не понимаю, почему я все еще здесь. Почему вместо меня здесь не сидит кто-то другой. Ты, кстати, эту перемену и не заметила бы.
— Нет, уж извините! Мы здесь, по-моему, о моей жизни говорим — может, и я поучаствую в обсуждении? А почему, кстати, ты решил мне показаться?
— Не решил, просто показался. Этого я, между прочим, тоже не понимаю. Мне… очень не хотелось… уходить, не попрощавшись с тобой… каким-то образом. Я не ожидал, что ты проснешься. Обычно ты спишь, как у вас говорят, без задних ног. Вот я тут и стоял, думал, как мне лучше это сделать — и, наверно, слишком увлекся: ты меня врасплох и застала.
— А потом?
— Что потом?
— Ну, потом. Ты ведь все-таки исчез, а потом почему-то опять появился. Зачем?
— А, — он улыбнулся с легким самодовольством. — Вот это уже было совершенно сознательно. — Улыбка угасла. — И за это мне точно придется ответить. Когда я понял, что меня пока почему-то не отозвали, я решил, что это — мой последний и… и очень кратковременный шанс поговорить с тобой. Хоть немного. — У него вновь приподнялись уголки губ. — Даже несмотря на то, что ты решила, что я тебе снюсь.
— Да о чем поговорить-то?
— Я хотел узнать, что я не так сделал. Это было как раз то, что больше всего не давало мне покоя.
— Да откуда же мне знать, что ты сделал так или не так? Я ведь понятия не имела, что ты вообще что-то делал!
— Имела-имела, только неосознанно. Когда я появился в твоей жизни, между нами установилась некая связь. И отнюдь не односторонняя, — быстро проговорил он, когда я открыла было рот, чтобы — в который уже раз — возмутиться. Вот опять слова не дает сказать! — Эта связь давала мне возможность подбрасывать тебе разумные идеи, а тебе — слышать их.
— Слышать?! — Вот сейчас меня бы уже и кляп не остановил. — Ты что, пытался влиять на меня?
Он хмыкнул.
— Неправильно акценты расставляешь. Ударение нужно делать на слове «пытался» — и при этом чувствовал себя бурлаком, который в одиночку тащит не просто баржу, а такую, к которой приделали колесо — исключительно заднего хода.
Вот за это спасибо. Значит, хоть какие-то остатки самостоятельного мышления во мне еще остались, не зачахли под водопадом поучений и — как выяснилось — еще и внушений.
— Какие же это разумные идеи ты мне пытался внушать?
— Давай попробуем вместе вспомнить. У тебя в последнее время внутренний голос случайно не прорезался?
Хм. Мало ему того, что он мои истеричные вопли подслушивал, так теперь еще и о моем внутреннем голосе поговорим?
— Ну, допустим. Бывали отдельные — редкие моменты.
— Редкие? — Он вскинул бровь. — Хорошо, не было ли в твоей жизни тех — редких — случаев, когда внутренний голос подсказывал тебе, что не стоит вечером допоздна засиживаться? Или настаивал на том, что даже в спешке нужно сохранять спокойствие? Или напоминал тебе о неких ускользнувших от твоего внимания деталях, когда ты раздумывала о прошедшем дне?
У меня отвалилась челюсть. Хватая ртом воздух, как рыба, которая решила — чем черт не шутит? — попробовать свои силы на песенном поприще, я сдавленно пискнула:
— Это что, все ты был?
Он опять чуть улыбнулся, но как-то невесело. Вот же ненормальный! Я бы от одного своего вида сейчас по полу каталась.
— Угу. Вот это как раз меня и смущает. Мне было совсем несложно помогать тебе в мелочах, но когда речь заходила о чем-то серьезном… Ты всегда и проблему раньше меня замечала, и выход из нее сама находила — а я стоял рядом, как чурбан бесчувственный.
О, а вот теперь — большое спасибо. У меня сами собой расправились плечи, а черты лица начали расползаться в широченную улыбку. Я быстро сгребла их в озабоченно-заинтересованную кучку и спросила:
— Например?
— Ну, из последних — Франсуа. — (Господи, Франсуа. Мне же с ним сегодня встречаться! А я так ничего и не решила.) — Когда ты ушла в кататонию перед его приездом, мне сутки понадобились, чтобы понять, что все дело — в нем. И потом, во время разговора с ним, я так рассвирепел, что готов был придушить его — и ты опять прекрасно без меня обошлась. Кстати, что ты с ним решила-то?
Ну и кто кому мысли подбрасывает?
— Если честно, не знаю. Сначала я решила отказаться, потом подумала, что интересный разговор может получиться, если он не только спрашивать, но и на мои вопросы отвечать будет, а теперь… не знаю. — Я запнулась, и потом — да что же мне терять-то? — выпалила: — Мне больше с тобой говорить хочется.
Он замер и — вновь вцепившись мне в глаза своим напряженным взглядом — медленно произнес: — Тебе… хочется говорить со мной? Тупица!
Минуточку-минуточку, это кто здесь тупица?! Это кто здесь записал желание поговорить в признаки тупости?! Я всю… всю свою жизнь — слушаю, и слушаю, и опять слушаю… Скоро уже в одно большое ухо превращусь! И никому — никому ведь! — ни разу в голову не пришло, что, может, и мне есть что сказать (и вовсе не обязательно что-то тупое!), может, и мне душу облегчить хочется — просто так, а не в ответ на вопрос: «Что же тебе нужно от жизни, Татьяна?».
— Да это я о себе, — воскликнул он, пока я набирала побольше воздуха в легкие. — Это я — дурак; нужно было мне раньше тебе показаться. Ты ведь молчишь все время — я и решил, что тебе так лучше. Ты хоть можешь себе представить, на что я был готов ради возможности поговорить с тобой, узнать, о чем ты думаешь?
Уф, опять пронесло. Пока он выговаривался — ого, в глазах прямо молнии сверкают, и голос далеким громом раскатывается! — я успела затолкать подступившие было слезы поглубже. Что-то я вообще вразнос пошла. Ну понятно, ночные разговоры. Я себя в руках держать днем привыкла, а ночью — спать; а сейчас что-то все во мне перемешалось. И слава Богу! Я себя такой живой давно… нет, очень давно не чувствовала.
Нет, чувствовать себя живой, это — замечательно, но вот иллюстрировать это состояние самодовольными улыбками или потоком слез — вовсе ни к чему. Судя по всему, защитные рефлексы вместе со мной не проснулись, поэтому лучше вернуться к вопросам-ответам.
— Что ты имеешь в виду — узнать? Ты же — ангел-хранитель; ты должен и так все про меня знать, все мои мысли читать на расстоянии, все мои настроения наперед угадывать…
Он застонал и резко нагнулся ко мне. От неожиданности я откинулась назад, но затем — нарочито медленно — вновь придвинулась к столу, не убирая с него руки. И нечего меня взглядом сверлить! Сейчас опять кричать начнет.