— Должен? — произнес он почти шепотом. — Знать? Все? — Чуть громче. — Я ничего — абсолютно ничего — о тебе не знаю: ни что раньше случилось в твоей жизни, ни чем ты живешь сейчас. — Еще чуть громче. — Отсюда, наверное, все мои ошибки. — Существенно громче. — Меня это с ума сводило! — Чуть тише. — У тебя, вроде, все мысли на лице написаны, но я не уверен, что читаю их правильно. — И почему-то опять тише. — Я, пожалуй, поэтому и уходить не хотел: вот исчезну — и так и не узнаю, что же с тобой дальше будет.
Я вдруг поняла, что не боюсь: ни его пристального взгляда с расстояния в два десятка сантиметров, ни напряженного голоса, в котором вот-вот прорвется крик — ни того, что соседи сейчас милицию вызовут. По-моему, его прорвало так же, как и меня. Ведь получается, что ему — по крайней мере, последние три года — тоже не с кем говорить было; он — так же, как и я — все слушал да слушал: и ведь не только окружающих меня людей, а еще и меня саму. Когда я — в начале разговора — вопила от возмущения, он говорил со мной спокойно и терпеливо; сейчас — моя очередь.
— А ты действительно не хотел уходить?
— Нет! — рявкнул он, словно бичом хлестнул. — И не хочу! — Он глянул на меня и, судя по изменившемуся лицу, на моем он увидел хвост уходящих в дальние края терпения и спокойствия. — Это я не тебе.
Я вернула сбежавшие было добродетели на место.
— А кому?
— Неважно. Все равно слушать не будут.
Ладно, к этому вернемся позже.
— А почему ты не хотел уходить?
Он вроде уже успокоился — даже хрюкнул, прежде чем отвечать.
— С тобой… интересно. Я даже не предполагал, что бывают такие… непредсказуемые люди. Вот ты говорила, что мне скучно стало. Я думаю, что скучно мне будет со следующим моим человеком — таких, как ты, точно больше нет.
Со следующим… Да что же это такое: опять в глазах защипало! Спокойно, спокойно. Вот если отправят его к этому следующему человеку, вот тогда шлюзы и откроем. И пусть моему следующему ангелу-хранителю сразу станет ясно, как я ему рада.
— А может, эти твои начальники-архангелы учли твои пожелания, — потому тебя никуда и не отправили? — А что, очень даже может быть: ведь лучше же то дело делается, к которому душа лежит.
— Татьяна, мои желания не играют никакой роли. Кроме одного: устроить так, чтобы тебе жилось лучше, радостнее, светлее. А до них сигнал дошел, что это — не так.
— А может, они этот сигнал не получили? — Тем более что я лично им ничего не отправляла.
— Такого не может быть. Это же — не ваша связь, где письма теряются и телефонные звонки не доходят: «В данный момент абонент — вне зоны досягаемости». Мы — всегда в пределах досягаемости, и быстро.
— А если я им сейчас еще один сигнал пошлю? Ну, объясню, что недоразумение вышло, попрошу аннулировать поданное заявление, охарактеризую тебя как грамотного специалиста, поблагодарю за высококвалифицированную помощь…
Господи, что я несу? Я представила себе, как произношу все эти слова после вступления: «Уважаемые господа архангелы! Обращаюсь к вам по поводу ранее отправленного — по ошибке — сообщения на ваше имя…», и меня затрясло от беззвучного хохота.
Глянув на него, я увидела, что оказалась не одинока в приступе бурного веселья. У него мелко дрожал подбородок, и в светлых глазах прыгали… сказала бы, чертики, но неудобно как-то об ангеле. Встретившись глазами, мы оба рассмеялись уже далеко не беззвучно. Очевидно, ситуация с обеих сторон выглядела бы комичной.
— Вот это я и имел в виду, говоря, что с тобой — не скучно, — проговорил он, немного отдышавшись. О, глаза нормальными сделались — уже не смотрит на меня так, словно на ядро уселся и ждет, когда фитиль зажгут. Так, теперь главное — не дать ему передышку, чтобы он опять в свои терзания не ударился. Вопросы, вопросы нужно задавать.
— Ну и что здесь плохого?
— А то, что меня — после такого заявления — не только с тобой не оставили бы; меня бы вообще в привратники перевели, причем по собственному желанию. — У него дрогнули губы. — Из меня бы пособие сделали для ангелов-стажеров: вот, мол, смотрите и запоминайте, что происходит с тем, кто начинает испытывать привязанность к своему человеку вместо того, чтобы действовать профессионально и хладнокровно.
— А ты начал? — тихо спросила я.
— Что?
— Испытывать привязанность?
Он откашлялся и шевельнулся на табуретке. Глаза у него забегали во все стороны — и вдруг он замер, уставившись мне на запястье.
— Что? — спросила я, автоматически глянув туда же. Ну подумаешь, я руки изо всех сил сжимаю — может, у меня привычка такая!
— Ты знаешь, который час? — Я глянула на часы на руке.
Мы что, уже полтора часа болтаем? Ничего себе, а мне казалось, что минут двадцать прошло.
— Три часа. Ну и что?
— А то, что тебе поспать нужно. Тебе же на работу идти. — Он опять нахмурился. — Может, это уже и не мое дело, но я не хочу, чтобы тебя завтра из-за меня ветром шатало.
— Не пойду, — категорически заявила я, для убедительности резко мотнув головой.
— Татьяна…, - начал было он, и в голосе его вновь зазвучало вселенское терпение.
— Я сказала, не пойду. И не вздумай мне что-нибудь внушать, — на всякий случай предупредила его я. — Правильно это или неправильно, но бывают экстренные случаи. У меня такой случай — впервые в жизни. Так что нечего мне рассказывать, что мне делать. У меня свои соображения на этот счет имеются.
— И какие же это соображения? — Он плотно сжал губы, словно сдерживая улыбку. Скажите, пожалуйста! Сначала: «Я на что угодно готов, чтобы поговорить с тобой», а потом… Когда сам уже высказался: «Тебе нужно то, тебе нужно се», — как будто я сама не знаю, что мне нужно. Ну хорошо. Не знаю. Чаще я знаю, чего мне не хочется. И вот сейчас, например, мне совершенно не хочется идти спать. И нечего мной командовать.
— Во-первых, я все равно не засну. Ты знаешь, что бывает, если в муравейник палку засунуть? У меня в голове сейчас мысли, как те самые муравьи — во все стороны носятся.
— А я, значит — палка? — Он еще крепче сжал губы.
— Ты — не палка, ты — дубинка, которой меня по голове огрели. — Я мысленно поежилась, спохватилась и быстро затараторила. — И нечего меня отвлекать. Я все равно до утра ворочаться буду, глаз не сомкну. Ты ведь сам хотел поговорить. Так, давай — говори.
— А что там было во-вторых? — прищурился он.
Вот черт! А я уже понадеялась, что он не заметил моего промаха.
— Во-вторых, я боюсь. — Теперь быстро переходим к следующему аргументу — авось, он на нем сосредоточится. — В-третьих, завтра у меня — обычный день, ничего особенного, так что я вполне на адреналине продержусь. А уж его-то ты мне подбросил — на неделю хватит!
— Чего ты боишься? — Вот же вцепился! Да ладно, что уж теперь — выкручиваться.
— Я боюсь… — Ну как же неприятно признаваться! — Я боюсь, что, если выйду сейчас из этой кухни — не говоря уже про то, чтобы спать лечь — ты все-таки исчезнешь.
Теперь у него улыбнулись глаза. Вот странно. Сколько раз я видела, как люди улыбаются одними губами — обычная вежливость во время секундного столкновения в толпе, например — но чтобы наоборот… На лице у него была написана все та же озабоченность, вон губы даже поджал неодобрительно — а глаза потеплели.
— Тогда тебе тем более нужно пойти спать, — медленно проговорил он.
Ага, сейчас он мне расскажет, что именно так и нужно побеждать свои страхи: сделай то, чего боишься — и больше никаких проблем. Ну-ну, послушаем, полюбопытствуем.
— Почему?
— Потому что, если мне придется уйти, я это сделаю независимо от того, будешь ли ты спать или бодрствовать. И тогда лучше будет, чтобы ты обнаружила мое отсутствие, когда проснешься. Тогда ты просто решишь, что все это тебе приснилось, удивишься — опять — живости своего воображения, поразмышляешь пару дней над тем, что могло спровоцировать такой сон… и продолжишь жить своей обычной жизнью. И, кроме того…
— Опять? — задохнулась я от возмущения. — Опять?! Ты только что сам сказал, что не знаешь, о чем я думаю, что только догадываешься! Ты же сам сказал, что многое бы дал, чтобы узнать, что мне нужно. И тут же — тут же! — опять решаешь за меня, что мне будет лучше? — Я сделала три глубоких вдоха — и вспомнила, откуда взялась эта привычка. Вот же… навнушал! — И что это еще за «Кроме того»? Давай уж — договаривай, что ты там еще придумал исключительно для моего блага.