В лице его что-то мелькнуло — так быстро, что я не успела разобрать, что именно — но он продолжил так, словно я его и не перебивала.
— И, кроме того, мне пришла в голову интересная мысль.
Завидую. Если ему в голову пришла одна мысль, да и та интересная, тогда — завидую. У меня в голове жужжал рой мыслей, одна — бестолковее другой.
— Какая? — буркнула я.
— Я подумал, что, возможно, ты была права.
Батюшки, вот это — праздник! Нужно за маркером сходить — красным цветом этот день в календаре выделить.
— И в чем же я — чудо из чудес! — оказалась права?
— Я сказал — возможно. Когда ты сказала, что — возможно, только возможно — я все еще здесь потому, что не хочу уходить.
Ну что за невозможная манера так круто менять направление разговора! Только я настроюсь на что-то, тут же — бац! — и мы уже на других рельсах. Ну хорошо, опять я растерялась, забыла, что только что разозлилась — добился своего, доволен? И, между прочим, тогда он мое соображение отмел как смехотворное. «Мои желания не играют никакой роли». Теперь что, прошло время, и мысль эта показалась не такой уже и глупой, да?
— Значит, твои желания все-таки учитываются?
— Нет, я не об этом. Собственно говоря, у меня появилось даже две мысли. — Мне явно стало легче. — Обычно, когда один из нас оказывается неподходящим для своего человека, его отзывают, и он уходит. Сам. Он признает свое поражение и — добровольно — уступает место другому. Но я не хотел… не хочу оставлять тебя. Я все еще думаю, что со мной тебе будет лучше — не взвивайся, пожалуйста! — чем с кем-то другим, которому придется заново узнавать тебя. Если у него это вообще получится. И мне кажется, что насильно никого из нас отсюда не забирают.
Он помолчал какое-то время. Мне же этого времени едва хватило, чтобы уложить в голову все услышанное (куда уж тут взвиваться!) — почему-то я постоянно возвращалась в мыслях к его фразе о том, что мне будет лучше с ним.
Потом он продолжил, опустив глаза.
— Но есть и еще одна возможность. Не исключено, что все дело в том, что ты меня увидела. И теперь они просто ждут, когда я окажусь вне поля твоего зрения, чтобы все-таки забрать меня отсюда, ни в малейшей степени не интересуясь моими желаниями. И тогда задачей следующего будет убедить тебя, что все это тебе почудилось.
— Так что же мне теперь — вообще не спать? — растерянно произнесла я.
— Вот именно, — хмуро сказал он, и вновь посмотрел на меня. Сейчас мы сидели друг против друга в абсолютно идентичной позе: плечи чуть сгорблены, голова чуть опущена, взгляд — исподлобья, и руки крепко сжаты перед собой на столе. — Ты не можешь не спать. Ты не можешь не ходить на работу, а там мне придется перейти в невидимое состояние… Поэтому я и сказал, что сейчас тебе лучше пойти спать. Так мы сможем проверить мои версии.
— Как? — вырвалось у меня слишком быстро.
— Если справедлива вторая, тогда ты проснешься и обнаружишь мое отсутствие. — Я открыла было рот, но он покачал головой. — Подожди. Если меня могут забрать только в невидимом состоянии, рано или поздно это все равно случится — так чего тянуть? Если же утром ты проснешься, и я все еще буду здесь… Значит, тогда мое желание остаться… нет, моя уверенность в том, что мое место — здесь, действительно имеет значение. Сам я не уйду. — Последние слова он произнес, опять покосившись на окно.
Я задумалась. Странное какое-то предложение: уходить он не хочет, но согласен проверить, достаточно ли этого желания, чтобы остаться. Странная логика — если это только не моя логика, не выверт моего подсознания, подсказывающего мне выход из невозможно запутавшейся ситуации. Я ведь часто (чего себя саму-то обманывать!), когда нужно принимать решение, пускаю все на самотек. Как судьба решит — так и будет. Сейчас, правда, эта мысль меня не радует. Мне очень не хочется, чтобы он исчез. В кои-то веки в моей жизни произошло что-то необычайное, захватывающее — и что, всего на пару часов его и хватило? Больше мне не положено?
— А ты действительно постараешься остаться? — тихо спросила я.
— Из твоих слов я делаю заключение, что ты против этого не возражаешь. — У него дернулся уголок рта. — Я очень постараюсь. А теперь иди спать. У тебя есть еще часа четыре, а завтра… Да нет, какое там завтра — сегодня мы все увидим. Ну, давай, не тяни время — опять проспишь.
Я неохотно встала из-за стола. Впрочем, недаром же пословица говорит: «Утро вечера мудренее» (а уж ночи такой безумной — и подавно!). Посмотрим, что мне утро намудрит.
— А ты что будешь делать? — спросила я, все еще не решаясь выйти из кухни.
— Как что? — удивился он. — То же, что и обычно — рядом сидеть, тебя хранить. Может, пройдусь пару раз по квартире, чтобы размяться, но всего на несколько минут. — Он тоже встал. — Ну, идем, идем. Чем раньше ты уснешь, тем раньше мы все узнаем.
Так мы и отправились в спальню: я — впереди, неохотно переставляя ноги; он — за мной, словно подгоняя меня. У кровати я в нерешительности остановилась. Халат снимать нужно. Фу, черт, вот же неловкая ситуация! Да ладно, я ведь всего на пару часов прилягу — можно и в халате. Я быстро юркнула под одеяло. Господи, да я же совсем замерзла! Надо же — даже не заметила. Под одеялом тепло, уютно, а если еще и калачиком свернуться…
— Татьяна, сними халат. В нем ты не отдохнешь как следует, — послышалось от окна у дальней стены.
Ну, ты посмотри! Может, он мне еще расскажет, как посуду мыть: по часовой стрелке или против? И главное — возразить-то ему нечего: узел от пояса мне уже в бок впился. Я сжала зубы, чтобы не огрызнуться, развязала пояс и завертелась под одеялом, вывинчиваясь из халата. Вытащила его и бросила, не целясь, на стул.
— Теперь доволен? — все-таки не удержалась я.
— А ты? — На фоне окна я не видела ничего, кроме силуэта, но голос его дрогнул. Ах, ему весело! Вот не буду отвечать! Мне ведь, по-моему, спать положено — в целях эксперимента. Вот я и буду спать — сейчас только на бок перевернусь… И то, что я к окну повернулась, не имеет к нему никакого отношения — мне просто на правом боку засыпать удобнее…
— Слушай, расскажи мне что-нибудь, пока я засыпать буду. Может, у нас совсем немного времени осталось.
— Что тебе рассказать? — тихо отозвался он от окна. Смеха в его голосе больше не слышалось.
— Ну, не знаю. Что это вообще за работа такая — людей хранить? Что тебе, например, в ней не нравилось? — Спохватившись, я быстро продолжила: — А потом — что тебе в ней нравилось.
— Не нравилось? — Он немного помолчал. — Ну, это — довольно просто. Больше всего мне не нравилось, когда ты в себя уходила, и я не мог до тебя достучаться. К счастью, такое случалось всего несколько раз — когда у тебя случались серьезные неприятности. Ты словно пряталась, но не за стенку или в нишу какую-нибудь — ты как будто под мутную воду уходила. Знаешь, как бывает: очертания просматриваются, и движение вроде какое-то есть, рябь на воде видна. Но толком ничего не видно и не слышно. И не выловишь тебя — не видя — в этой мути, на поверхность не вытащишь.
Что-то мне не нравятся эти разговоры. Спасибо хоть аллигатором не назвал! Врет он все! Ну бывали моменты, когда я себя чужой всему человечеству ощущала, но это же не значит, что меня в крокодилы нужно записывать!
— А что нравилось?
— Нужно подумать.
От возмущения я даже глаза открыла. Чтобы меня пресмыкающимся в грязную воду затолкать, ему думать не нужно было. А вот чтобы о чем-то хорошем рассказать — конечно, тут нужно напрячься, поразмыслить, в памяти порыться.
— Хм. Странно, — вновь заговорил он, и в голосе его прорвалось какое-то веселое удивление. — Ты знаешь, это — тоже не сложно. Это тоже были моменты, когда ты уходила в себя — но как-то иначе. И случалось такое намного чаще. Особенно в транспорте. У тебя лицо в такие минуты становилось какое-то… светлое, что ли. По твоему лицу ведь можно примерно догадаться, о чем ты думаешь. Так вот, видно было, что ты думаешь о чем-то… не ежедневном. Ты словно вверх куда-то взлетала — туда, где небо чистое, и солнца много — и такими мелкими тебе оттуда все проблемы казались…. Когда ты так думала, у меня душа, на тебя глядя, радовалась.