Она резко обернулась — и навстречу моему взгляду распахнулись огромные — в пол-лица — глаза. Так же широко раскрытые, как и тогда — в темноте, на пороге кухни. Она тоже не шевелилась, даже глазами меня не окинула, ни одна черточка в лице ее не дрогнула. Но мне все же показалось, что она мгновенно меня рассмотрела — всего меня, с головы до пят. Когда у человека так глаза раскрываются, у него обзор, наверное, до ста восьмидесяти градусов расширяется. Но реакции на лице — никакой. Ни испуга, ни удивления, ни любопытства, ни ужаса. Напряженная маска. Хотя нет, пожалуй — напряженно-думающая маска. Ну, конечно: стоит и думает, что я сейчас сделаю — и как ей на это реагировать.
Я еще внимательнее всмотрелся ей в глаза. Может, хоть там что-то мелькнет. За кого же она меня приняла? За бандита? Но ведь молчит почему-то, и не бежит никуда. Ни в коем случае не шевелиться — она малейшее мое движение может воспринять как нападение. А может, она все еще думает, что я ей кажусь? Стоит и ждет, что я сейчас опять пропаду, как тогда, после признания своего ничтожества? Хм. Она меня уже и видела, и слышала — что мне мешает заговорить с ней еще раз? Заодно и проверю, сколько раз нужно дернуть за бороду контрольную комиссию, чтобы у них терпение кончилось.
На плите что-то зашипело. Она вздрогнула, моргнула и повернулась ко мне спиной. Я чуть было не глянул туда же, но вовремя спохватился: ни на что не отвлекаться — глаз от нее не отрывать. Не исключено, что только она меня до сих пор здесь и держит. Честно говоря, в этом шипении не было для меня ничего необычного. Сколько раз я слышал его по утрам, когда у нее сбегал кофе.
Она сняла с плиты турку, выключила газ, перелила кофе в чашку, вытащила сахарницу. Вымыла турку, насыпала в чашку сахар, взялась за тряпку…. Задумалась. Затем открыла воду и принялась мыть плиту. Нет, это — просто невозможный человек! Позади нее стоит нечто непонятное, возможно, бандит-убийца-психопат — а она отвернулась, плиту надраивает и ухом не ведет! И плечами еще туда-сюда поводит!
Разделавшись с плитой, она тщательно размешала сахар в кофе — и только после этого вновь повернулась ко мне. И… словно ожидала меня увидеть. Словно готовилась к этому зрелищу, натирая плиту до зеркального блеска.
Она чуть прищурилась, поджала губы и медленно протянула ко мне руку, прикоснувшись к плечу. Почти сразу отдернула ее, но не отшатнулась, не съежилась от ужаса. На весу потерла большим пальцем об остальные, словно чувствительность в них проверила. Вскинула бровь. И — так же медленно — опустила глаза от моего лица к полу. И тут же как-то вся взъерошилась. Господи, а там-то что такое? На лицо — ноль внимания; а ноги ей, видишь ли, не угодили! Нет уж, пусть лучше мне в глаза смотрит.
— Татьяна, я тебе не кажусь, — решился я, наконец, открыть рот. Пропадать — так с музыкой; может, успею все-таки хоть о чем-то ее спросить. Чтобы было, о чем подумать, когда меня на штрафные работы отправят.
Как я и предполагал, глаза ее тут же взлетели к моему лицу. Она снова напряглась, пристально глядя мне в глаза, словно вновь и вновь прокручивала в голове мои слова, пытаясь найти в них некий скрытый смысл. И вдруг на лице ее забрезжила первая настоящая эмоция — отчаянное, бесшабашное веселье. Господи, да что же тут смешного? Точно решила, что все еще спит, и во сне ей призрак явился. Это же — мечта человечества: столкнуться с посланцем неведомого и задать ему сакраментальные вопросы о смысле своего существования и о жизни после смерти. Лучше бы они себя об этом почаще спрашивали. А то извольте задать им направление действий, а они потом всю жизнь будут жаловаться, что слишком трудную задачу перед ними поставили.
Татьяна хитро прищурилась, и губы ее сложились в плутоватую полуулыбку. Я вспомнил, что она так же улыбалась, размышляя над предложением Франсуа. Я тогда еще обрадовался, что ему явно не понравится ее представление об этих предполагаемых разговорах. Вот именно: не рой другому яму. Я что-то тоже занервничал. Вот сейчас возьмет и спросит меня, что ждет ее в ближайшем будущем. И что мне тогда — цыганку-гадалку из себя изображать: «На распутье ты стоишь, золотая моя, и счастье ждет тебя невиданное, если сможешь опасности, во тьме пока скрытой, избежать»?
— Как ты сюда забрался? — спросила она с искренним любопытством, чуть склонив голову к плечу.
Тьфу, опять неправильно угадал. Нет, ну, это уже — просто обидно. Я изо всех сил стараюсь оттянуть момент расплаты, цепляюсь за малейшую возможность продлить этот первый и последний разговор, а она меня за вора-неудачника приняла!
— Татьяна, я здесь уже три года, — буркнул я, и только потом понял, что сделал.
Все. Теперь отступать мне некуда. Теперь я уже не выкручусь, теперь мне придется ответить на все ее вопросы. Вот сейчас они горохом посыплются. Ха. Я представил себе, каким ужом придется тому, следующему, изворачиваться, чтобы сгладить из ее памяти такое. А вот не выйдет! А вот не забудет она, что хоть три года рядом с ней был кто-то, кому было интересно, о чем она думает. Чего, правда, этот кто-то так и не узнал. Пока, как этот кто-то надеется. Ладно — карты на стол.
А где вопросы? Почему она опять молчит?
Татьяна все так же смотрела на меня… и хмурилась. У нее не просто сошлись на переносице брови, как тогда, когда она глубоко задумывалась. Брови эти как-то подергивались, и губы то поджимались, то выпячивались. И потом смотрела она уже не на меня, а куда-то сквозь меня. Я что, опять разматериализовался? Я скосил глаза на свое плечо и чуть шевельнул им. Да нет, вроде я пока на месте.
У нее вдруг скривилось лицо. Неужели движение мое заметила? Если она меня бандитом считает — тогда понятно: решила, наверно, что я плечи расправляю перед броском на ушедшую в размышления жертву. Затем она вдруг прищурилась и вновь окинула меня взглядом с головы до ног. Она, может, еще сопротивляться вздумала? Фильмов насмотрелась, где героиня отражает нападение громилы с помощью ногтей и знаменитого колена? Вот убил бы тех, кто такую чушь снимает! Женщине нужно в сторону сворачивать, лишь издалека заметив опасно-подозрительную личность… М-да. Здесь ей, правда, сворачивать некуда, да и опасно-подозрительный я совсем не вдалеке стою. Неужели я действительно кажусь ей опасным?
— Да кто ты такой? — напряженно спросила она, и даже чуть наклонилась в мою сторону, с явным нетерпением ожидая ответа.
Вот он — момент истины. Она меня видела; она меня слышала; она в меня даже пальцем ткнула — и, тем не менее, все это можно было еще как-то исправить. Внушить ей мысль, что сны бывают покруче любой фантастики, что воображение с людьми и не такие шутки играет… Непростая задача, но вполне возможная. Но если я сейчас отвечу ей правдой… А я отвечу! И тогда меня, наверно, не то что отзовут — за шиворот отсюда сразу выдернут. Ну и черт с ним! Мне хочется сказать ей правду, а то — «Я — никто». Я — очень даже кто. По крайней мере, был им.
— Я был твоим ангелом-хранителем, — произнес я с расстановкой — и приготовился к неминуемым последствиям.
И… опять ничего. Ну, совсем ничего. Они, что, с ума там все посходили? Что за халатное отношение к своим обязанностям? У них прямо под носом, можно сказать, устои рушатся, а они? Хоть бы оплеуху какую-нибудь для порядка дали: ты, парень, мол, совсем зарвался! Уй, сейчас накличу… Я поежился.
Все так же молча, Татьяна отвернулась от меня, взяла в руки чашку с кофе (вот не забыла же!) и — глядя прямо перед собой — пошла к диванчику. Осторожно поставила чашку на стол. Прежде чем сесть, внимательно посмотрела на диванчик. Примеривалась, наверно, чтобы опять на угол не рухнуть. Сложила руки на столе… нет, опять ими за голову схватилась и принялась сосредоточенно рассматривать чашку. Я словно перестал для нее существовать. Может, они потому и не реагируют, что она мне явно не поверила? Дают мне возможность самому убедиться в тщетности прямого контакта с человеком? Сидят там, наблюдают, развлекаются от души, ждут, пока я смирюсь с поражением… А я все равно не уйду! Пусть отдирают меня от этого подоконника, или вместе с ним и выдергивают! Как они собираются потом объяснять ей его отсутствие? Как она их внушениям поддастся, если моим словам, в лицо произнесенным, не верит?