Но если она занимается этими делами, но при этом без особой радости, в часы, когда Алиса будет вне сайта, вне форума – тяжёлые, депрессивные мысли так или иначе будут приходить ей в голову. Если не устранить источник её депрессии, оставить всё как есть – рано или поздно могло случиться самоубийство. И неизвестно, сколько смертей оно могло бы повлечь за собой: я видел, что людям на форуме Алиса Исаева далеко не безразлична. Одинокие люди тянулись к ней, как к матери, как к другу, как к женщине, которую можно обожать издалека. Лиши она их всего этого, будет трудно предсказать последствия.
Конечно, это была не самая простая задача – сделать так, чтобы Алиса перестала загружать себя тяжёлыми мыслями. Во-первых, потому, что своим мнением, каким бы субъективным и необоснованным оно ни было, люди очень дорожат, а в особенности – люди, которым за тридцать. Для того чтобы разрушить ту стену, которую Алиса давно построила вокруг себя, нужна была великая сила. И я сомневался, что у меня она есть.
Однако, я не прерывал разговора, постепенно переключаясь с обсуждения её личности на какие-то другие темы – близкие по смыслу, разумеется. Постепенно со мной стали общаться и обитатели форума – видимо, моё погоняло им примелькалось, особенного раздражения я, видимо, не вызывал – со мной стали общаться.
Ближе к октябрю две тысячи третьего года у меня появилась мысль, что, в общем-то, совсем не обязательно разрушать эту стену явно. Я рассудил так: для того, чтобы человек доверял мне чуть больше, чем остальным людям на форуме, мне будет нужна какая-нибудь очень близкая Алисе мысль. И таковая появилась довольно скоро.
***
Бо Бенсон: В этом есть что-то от удава, который пожирает свой хвост. Тебе так не кажется?
Алиса Исаева: Во всех нас есть что-то от удава, который пожирает свой хвост - мы же каждый день пожираем очередной день нашей собственной жизни, и это не кажется нам странным.
Бо Бенсон: Замкнутость - это немножко не про меня. Я привык воспринимать свою жизнь как дорогу - полную приключений на свою задницу. И фраза о пожирании дня мне не слишком подходит: скажем, это некое путешествие.
Алиса Исаева: Змея, кусающая собственный хвост вообще один из образов, преследующих меня всю жизнь. Ты прав. Бинго!
Бо Бенсон: “Я знаю точно, что не поймут”.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
DРУГИЕ ЛЮДИ
В землю упали в землю, зёрна
Просят дождя. Им нужен дождь.
Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь –
Ты увидишь, там всё горит огнём.
Через день будет поздно, через час будет поздно,
Через миг будет уже не встать.
Если к дверям не подходят ключи –
Вышиби двери плечом.
Мама, мы все тяжело больны,
Мама, я знаю – мы все сошли с ума.
(с) Виктор Цой
- 1 -
***
В памяти остался случай, вероятно, с которого и началось моё знакомство с явлением самоубийства. Для этого мне придётся мысленно перенестись на восемь лет назад, в то славное время, когда моему закадычному другу стукнуло шестнадцать лет, а я с высоты семнадцатилетия и знания четырёх аккордов шестиструнной гитары воображал, будто знаю об этой жизни всё, что мне нужно знать. Неназываемый и закадычный друг решил устроить вечер Пива, Правильных Женщин и Рок-н-ролла. Для меня это была великолепная возможность попить рыгаловки, побренчать на гитаре и, возможно, удовлетворить свою страсть к размножению. К сожалению, в то славное время у меня знакомства с интересными людьми стояли на последнем месте, а воображение почти полностью занимало трёхмерное изображение влагалища. По ходу вечеринки, когда мои подростковые инстинкты были более-менее удовлетворены, в поле зрения появился юноша, который был моложе меня, по крайней мере, года на два, а соображал гораздо быстрее, разбираясь в определённых вещах гораздо лучше меня. Вечеринка закончилась тем, что я и этот парень засели на кухне – за остатками пойла и курева. Вдруг выяснилось, что он уже с удовольствием читал Шекспира, уже слушал Баха и Моцарта, уже любил хорошие книги и терпеть не мог бездарей от шоу-бизнеса. Память чётко хранит этого доброго великана с грустными глазами и спокойной улыбкой. В наших разговорах «за жизнь» мы пришли к единому мнению, что хорошие ребята должны держаться вместе, звонить друг другу и обмениваться музыкой, книгами и мнениями. И почаще встречаться. Казалось бы – ну что такого сложного, взять и записать координаты, выйти на связь, завязать хотя бы приятельские отношения? Моё воображение было занято совсем другими вещами, и вместо того, чтобы продолжать беседу дальше, я отправился гонять рок-н-роллы и развлекать девочек, имён коих уже и не вспомню. Вечер прошёл, закадычному другу стукнуло шестнадцать, и в целом мы остались довольны праздником.
Ровно через два месяца, возвращаясь с очередной вечеринки, я встретил своего друга у подъезда дома. Тот был серьёзно опечален. До сих пор помню землисто-серый цвет его лица и отчаяние, на нём написанное. Когда я спросил, что, чёрт подери, случилось, он ответил, что тот самый парень буквально вчера сиганул с крыши шестнадцатиэтажного дома где-то на Выхино. И оставил после себя послание, записанное на аудиокассете. В этой записи была названы причины: неудачи в учёбе, которые он старательно скрывал от родителей, нелады в личной жизни и, как следствие – глубочайшая депрессия. Уверен в том, что любой взрослый, услышав, что эти два, казалось бы, пустяка, послужили причиной для последнего прыжка, покрутил бы пальцем у виска. Мол, молодой человек и вправду был психом, и клиника имени Кащенко по нему давно рыдала.
Может быть. Но правда заключается в том, что парня больше нет, а его кровь вперемежку с кусочками мозга ещё очень долго мерещилась тем его однокашникам, что видели труп. Правда заключается в том, что его уже пожилых родителей до сих пор навещают ребята из класса, где он учился, и что в их квартире есть «чёрная комната». В ней книги и вещи находятся в странном беспорядке, а на самом видном месте – фотография парня в траурной рамке. Правда в том, что, единожды столкнувшись с самоубийством – как оно есть – волей-неволей перестаёшь крутить пальцем у виска, понимая, что пора уже засунуть язык в задницу и слушать людей, что знакомы с суицидом не понаслышке.
Впрочем, этого человека больше нет, и говорить о том, чего уже не исправить – бесполезно. Но этот случай заставил меня крепко задуматься. Хотя бы над тем, что к людям нужно быть элементарно внимательным. То есть, я хочу сказать, что этот вывод и, соответственно, действия касаются только меня – я ни в коем случае не хочу навязывать уважаемым и авторитетным людям своего субъективного мнения. Просто, на мой взгляд, пара искренних, добрых слов и дел могут творить чудеса, и если вирус депрессии поразил подростка – дело только во внимании и умении слушать. И слышать.
Совсем другое дело – когда встречи со смертью ищут люди взрослые, когда их депрессия «застарелая». Когда их проблемы действительно невозможно решить. И снова срабатывает память, а сознание извлекает из него новый кусок, только теперь речь пойдёт о недавнем времени. В ноябре две тысячи четвёртого года я познакомился с человеком. Если не ошибаюсь, ему было тридцать четыре года. И он тоже оказался очень интересным, на многие вещи раскрыл глаза – чуть дальше будет видно, на какие именно и как именно. Уже после его самоубийства я выяснил, что мужчина был тяжело болен. Врачи обнаружили у него ВИЧ. Как известно, это не поддаётся лечению, равно как и тяжёлые формы раковых заболеваний, и человек пришёл к одному-единственному выводу: убить себя, чтобы долго не мучиться. Более того: родители, прекрасно зная о болезни сына, приняли его смерть как должное. Не думаю, что обошлось без душевной травмы с их стороны, но реальность такова, что иного выбора у них не было. Конечно, многие могут возразить мне – зная о своём положении, можно было бы попытаться вылечить себя другими, нетрадиционными методами, а не сработай они – в принципе, можно попытаться внести в этот мир чуть больше тепла и доброты. Возможно, я соглашусь с этими людьми, более того – окажись я на его месте, возможно, так бы и поступил. Но проблема в том, что я – это я, а он – это он. Он сам выбрал этот путь, и имел полное право так поступить. В этом тяжелейшем случае суицид был действительно одним из рабочих вариантов. Мне с трудом даются эти слова, поскольку даже после такого опыта суицид не перестал казаться чем-то неприменимым к себе самому. И к большинству живущих на этой земле. Но факты – вещь упрямая.