Казиев только плечами пожал. У каждого, мол, свой вкус. Старик, уже прощаясь, спросил:
— Вы, конечно, копийки-то поимели? Не надо, не надо головкой трясти! Поимели. Так вот, будьте так любезны, верните фото. Оно дорого мне как память. — И Казиев молча вытащил из кейса фото и отдал старику. Хотел показать, что он тоже из «благородных»? Или что? Сам не понял до конца. Но старик не растрогался, не кинулся ему на шею, а просто запихнул фото в карман. Страннейший человек! Страннейшее дело! Но Тим Казиев тоже не лыком шит, найдет он ходы-выходы к этому пню замшелому. «Замшелому, да не очень», — подумал он, обернувшись еще раз на старика как бы для последнего «прости» и увидев острый недобрый взгляд, устремленный ему в спину.
Так и захолодело меж лопатками, будто уперлось туда дуло пистолета.
Казиев мчался так, что не заметил Тинку, которая, как потерянная, бродила по чахлому скверику с тремя хилыми березками. Она крикнула ему вслед — Тим! Но он не услышал. Идея, однажды приходившая ему в голову, снова завертелась в мозгу. Можно продумать и другие. Но — потом.
Ангел стояла у замызганного вагонного окна и смотрела, как прощаются люди. На самом-то деле все по двадцать раз сказано, но стоять и смотреть друг на друга через стекло как бы неудобно. Ангела никто не провожал. И хорошо! Хотела поехать Алена (Тинка куда-то опять исчезла), но Ангел отказала ей. Алена взяла слово, что к Новому году подруга обязательно приедет. От Ангела она ждет мамины малосольные огурцы — таких Алена нигде больше не пробовала, помнила. Пока Ангел собиралась, ни о чем таком не говорили. О чем говорить? Все ясно. Макс куда-то испарился… Даже не попрощались они. Зачем? Ему это надо? Старик отдал паспорт, она ему — часть рукописи и письма. Он не сердился, был грустный, как ни странно, и дал ей триста долларов, сказав, чтобы она возместила матушке свое воровство. Ангел ни о чем его не спрашивала, он ей ничего не рассказывал. Чужая она приехала, чужой и уезжает.
Поезд тронулся, замелькали грязные подъездные пути к столице, серые домишки, чахлая растительность, помойки…
Дальше — там, где есть природа и воздух, — пойдут дворцы новых русских и разных высоких персон. Она вошла в купе, легла на верхнюю полку и проспала до Славинска. Воскресенье. Она специально так подгадала, чтобы сразу всех увидеть и со всем разобраться. И с матушкой, и с отцом, и с бедным Леонид Матвеичем, рукопись которого она везла. Ангел постарается сказать Матвеичу чего-нибудь обнадеживающего, нельзя же человеку столько времени голову морочить и — ничего, пустота.
Осень подступила вплотную… С нею придет неизбывная тоска в городе Славинске. А в Москве никто толком и не вспомнит Ангела. И хороша же она будет, когда явится как деревенская родственница на Новый год с огурцами, грибами и другими соленьями-вареньями, в мешке через плечо! Хороша! Ни на какие Новые года она в Москву не поедет. Никогда.
Во двор своей пятиэтажки она вошла, как в чужой. И, как на чужую, загляделись, и зашептались бабки, сидящие у всех четырех подъездов. Только одна, самая востроглазая, выкрикнула:
— Да это Зойки и Володьки девка! Которая в Москву сбежала и деньги еще скрала, мать-то как выла!
«Ну, как говорится, началось», — подумала Ангел и злобно глянула на старушку, но та глаза не отвела, а нахально, с улыбочкой, продолжала смотреть. Остальные сделали вид, что ничего не слышали и не знают. Вот так и будет. Одни будут гадости в глаза говорить, да чего там, «гадости»! — правду! Другие за спиной шептаться. Что лучше и что хуже — неизвестно.
В квартиру она вошла до странности незаметно, проскользнула к своей двери и открыла ее. Немая сцена, как в «Ревизоре». За столом, накрытым к выпивке, с селедочкой и лучком, с горячей картошечкой и знаменитыми малосольными огурцами — посередине красовалась литровая бутыль водки — сидели все трое, кого она, Ангел, обидела и обманула: мать, отец и Леонид Матвеич.
Она бросила рюкзак в угол, достала из внутреннего кармана триста долларов, положила их на стол и сказала:
— Принимаете, прощаете блудную дочь или как?
Отец молчал, явно наливаясь злобой, он уже «принял», это было заметно по его красному лицу и яркости синих глаз, которые будто плавали в маленьких озерцах воды. Он еще свое слово скажет, это не ходи к гадалке! Матушка охнула и, боязливо глянув на мужа, все же встала из-за стола и сказала, проливая светлые слезы:
— Дочушка моя, родимая, вернулась и денежки привезла, да сколько! Я же говорила, не за так она в Москву поехала! Что ей здесь…
— Заткнись! — грохнул кулаком по столу папаша. — Мы еще с ней поговорим, что она там заработала и где!