Часа через два она сама появилась, в весьма помятом лимонном наряде и изрядно пьяная. Оказывается, была в баре на Тверской.
Находилась в состоянии невменяйки, и пришлось отмачивать ее в ванной.
Она пришла в себя, узнала Казиева и запричитала:
— Тимоша, миленький, я так расстроилась… Я подумала, что ты меня не любишь!
И пока Казиев прямо в ванной быстро расправлялся с ней, чувствуя, как с выливающимся напряжением уходят дрожь и стресс, она все бормотала о любви, об их любви… Болтовня становилась все тише, а вскоре вовсе замолкла, Тинка крепчайше спала. Казиев же был бодр как никогда, — да неужели он не сломает этого старикашку? Да будь он сто раз авторитет и двести — вор в законе! Надо выпустить на сцену несравненную Улиту! Против нее старик не устоит. А Улиту уговорить — как два пальца… У нее, кажется, все пошло, как по накату, вниз.
Захотелось посмотреть все материалы еще раз, как следует, внимательно, а вдруг герои сами что-то подскажут?.. Он освободил свой большой письменный стол, как делал всегда перед новой работой, и вынул из тайника переснятые материалы. Положил письмо, которое начиналось: «Моя радость. Большей радости у меня в жизни нет…» И заканчивалось — «Твой».
Без имен. Она — «Радость» и он — «Твой». Оно, по видимости, последнее: «Мне кажется, что все… Твой». Дальше Тим положил кусочек сцены с быком, который брал за сердце, печенку, мозги — за все точки организма, так и цеплял как на крючок… Друг убивает друга. Снадобье вкалывает быку Хуану, плача и кусая в кровь губы. Казиев задумался. А как красиво можно это сделать! В зале рыдали бы как резаные, но… Но хоть еще несколько слов от старика!
Ну не может придумать Казиев то, о чем не имеет никакого представления. Кто они? Что? Испания?.. Друг убивает за деньги? Какие деньги?!. Это у нас сейчас все за деньги, из-за денег!.. Из-за любви?.. Сто вопросов, а ответов нет. Одна надега — на Улиту. Ей роль, пусть играет, кого захочет, хрен с ней! Если, конечно, она сделает! Сделает, никуда старикан от нее не денется. Она еще умеет!
Фото… Трое на морском берегу. Кажется, что где-то очень далеко, — на самом краю света… Блондинка. Очень молода. Волосы — серебристые… Платье сороковых… Пятидесятых? Туфли не для пляжа… Рядом стоит какой-нибудь «Роллс-Ройс»… Мужики одеты как с приема: в костюмах, при галстуках. И оба в нее влюблены! И один из них убьет другого! Это — точно! Который? Черный усмехается? Он уже решился? Ревность! А не деньги. Все трое — богаты. Это видно по одежде и — главное — по состоянию раскованности и свободы. Он бы смог сыграть светлого… Может еще получится? Казиев встал, потянулся и, не раздумывая, позвонил Улите.
Голос у Улиты был какой-то не такой: слабый, с хрипотцой. «Неужели заболела?» — с ужасом подумал Казиев.
— Улитонька, привет, как сама? — начал он не слишком льстиво, чтоб не подумала, что очень нужна, но и не жестко, как обычно.
— Ты, что ли, Казиев? Прямо зайчик-колокольчик. Что-нибудь надобно?
— Да что перед тобой вилять, ты лично нужна.
— В каком качестве?
— В качестве Улиты Ильиной…
— О-о, милый, — протянула Улита грустно, — тебе бы почаще мне звонить. Слабость какая-то навалилась.
— Господи, что такое? — не на шутку расстроился Казиев.
Надо ехать, смотреть в каком она состоянии!..
Он крикнул:
— Немедленно выезжаю к постели «больного Некрасова»! Жди! — И повесил трубку, чтобы не слышать возражений.
Перед весьма невзрачной дверью Улитиной квартиры он чуть не перекрестился, но подумал, что для мужчины его возраста, положения и вида — это не годится. Позвонил, и откуда-то из глубины квартиры Улита слабо крикнула:
— Входите, открыто!
Казиев вошел, неся впереди себя букет острых астр, ржаво-коричневого цвета. Насчет аксессуаров Казиев был знаток и никогда, приходя по серьезному делу, не позволял себе появляться как Ванька-Каин, так он говорил. Вид Улиты его поразил: бледная, с ненакрашенными губами, блеклая и неинтересная. Но Казиев знал, что именно таких актрис любят режиссеры — из сизого мотылька получается бразильская бабочка, а из бразильской бабочки — только бразильская бабочка!
— Здравствуй, дорогая, — наклонился он к бывшей жене и запечатлел на ее лбу поцелуй.
Она рассмеялась.
— Ты как к покойнице…
— Что ты! Мне нужно, чтобы ты жила! Без тебя — зарез.
— Опять? — рассмеялась Улита. Каждый раз, после любой ссоры, через какое-то время, они общались так, как будто ничего не было.
— Нет, ты послушай… — заспешил Казиев, а сам незаметно оценивал ее состояние. Вроде бы ничего… Ничего, с горчичкой, как говаривал старик Яншин, еще ох, как пойдет!