Вопрос о распылении решился неожиданно быстро. Макс сухо бросил мне, что в случае поступления к ним Анатолия, его ожидают куда более комфортные условия содержания. Я аж занервничал — после аварии Макс раздулся, как взбешенный бабуин, когда ему о таком же саботаже заикнулись. За такой переменой явно темный мыслитель маячил — опять стрельнуло в голове сомнением: в чего это он таким участием к нашему ссыльному вдруг проникся?
Но выбирать не приходилось — этот идиот уже в такую передрягу себя загнал, что я любой помощи был рад. Особенно, когда его темный приятель вычислил, где его содержат — хотя зацепку в голове я оставил: откуда это у темных такие глубокие познания о заброшенных уровнях?
Но на потом. Сейчас же я мог, наконец, действовать — если об Анатолии забудут, я только за, сам первый в очередь на санацию памяти стану, но только, когда он на земле окажется.
Вот тут и пригодились мои расширившиеся контакты. И внештатники своими топорными методами подсобили. У них ума хватило опусы конфисковать — демонстративно, с обысками, чуть ли не с угрозами. Нормально? Попытка устрашения законопослушных членов общества, отягченная препятствием их трудовой деятельности. Такое даже на земле полным произволом считается, а у нас народ прямо загудел от шока.
После чего мне нужно было только намекнуть на альтернативную возможность ознакомления с опусами — к Анатолию очередь за их подробностями выстроилась. Обоснование мы с его бывшим главой составили — мол, требуется глубокое изучение причин преступной деятельности для недопущения оных в будущем. Отвел я там душу, вставив в их предполагаемый список его личные особенности.
Вот только тогда меня и отпустило — таким выжатым я себя еще никогда, ни после самой масштабной операции не чувствовал. На сутки у себя в кабинете заперся — в тишине, с закрытыми глазами, ногами на столе и конфискованным у моих орлов коньяком, который они вечно пытались с земли контрабандой протащить.
Теперь уже можно было вплотную заняться той возней закулисной, которая все больше вызывала у меня крайне неприятные вопросы. Анатолия теперь уже ни один его посетитель никогда не забудет — если выживет под градом его самопанегириков — и вокруг Татьяны относительное затишье образовалось.
До нее у меня все это время просто руки не доходили. Нет, доклады ее я, само собой, внимательно слушал, но ничего толкового выудить из них так и не смог. Кроме того, что ей практически на каждом этапе повышения квалификации крючки из ее земных фактов забрасывали — из чего я сделал вывод, что ее балабол оказался хорош только руководящему составу очки втирать, а внештатников так и не убедил в нетронутости ее вычищенной памяти.
Я к тому времени вообще начал видеть массу плюсов в его выводе с оперативного простора.
Никто ко мне в кабинет не вваливается, дверь с пинка открывая — раз. А то мои орлы насмотрелись и решили, что у нас демократия наступила. Пришлось сдачу нормативов по пунктам устава объявить. В обратном порядке. На время.
Никто мне не трезвонит то с ультиматумами, то с воплями о помощи — два. А то у меня на этот вибросигнал уже безусловный рефлекс образовался — к боевой готовности. Пришлось выбивать его — в прямом смысле, на мастер-классе по ближнему бою с моими орлами. Вот чтобы они за устав так рьяно брались!
Никто мне в мысли не врывается, как будто меня в наше справочное разжаловали — три. Нет, тут я опять загнул — лучше бы этот бездельник мне звонил, телефон хоть отключить можно. До чего дошел — на земной технике оборону строю! От хранителя. Пришлось с орлами семинар провести по методам отражения гипотетического вторжения в сознание. Молодцы, не подвели — напомнили, что лучшая защита — это нападение.
С Анатолием эта тактика всегда на «Ура» работала. С тех пор всякий раз, когда он наседал на меня, я интересовался, как у него освобождение продвигается. Заявил мне, что сам справится — флаг в руки и на амбразуру. Хоть раз в жизни. Разговор на этом тут же заканчивался.
А вот с моими собственными изысканиями на оперативном просторе полная пробуксовка вышла. Организация туров паломников к нашему сидельцу мне двери практически во все отделы открыла, но за ними обнаружился полный разброд и шатания.
История мелких шуму наделала — я такого не припомню. Большинство наших отделов с людьми никогда не сталкивалось и, по крупному счету, плевать на них хотело с высокой колокольни. Но то люди, а то — непонятно что: одни их полу-ангелами называли, другие — полу-людьми.
Среди первых, понятное дело, громче всех хранители выступали — у них понятие «свой — чужой» было развито почти, как у моих орлов. Но и другие умилялись и раскудахтались, что яркое отличие мелких от людей требует их немедленного признания и зачисления, как минимум, в наш резерв.