В тот день их запасы у потока существенно увеличились. Первую находку они принесли туда, расколов еще на несколько частей — с остальными Первый сделал очередное открытие, осознание значения которого пришло намного позже.
Перевернув обманчивый плод на бок, чтобы легче было приподнять его, он случайно толкнул его — и плод покатился в сторону. Совсем не туда и не долго — но со второго раза он направлял и придерживал катящийся плод, Лилит запустила другой, и до самого конца дня они носились к потоку и обратно наперегонки.
Но все равно — необходимый для его отлучки запас пищи собирался слишком медленно. У Лилит проснулся совсем не слабый аппетит — хорошо, если к утру от их дневной добычи половина оставалась. Странно — в имитации макета Первый такого за ней не замечал. По всей вероятности, там плоды были питательнее.
Одним словом, самое время было переходить на животную пищу. Оставалось только выяснить, как. Как поймать хоть какого-то зверька и как переубедить Лилит, с самого первого дня на планете наотрез отказавшуюся есть их.
Ответы на все вопросы дал оранжевый монстр.
Однажды ночью их разбудили отчаянные, яростные звуки, издаваемые их неизменными лохматыми спутниками в погоне за пищей. Первый уже давно засыпал и просыпался без малейших угрызений совести за бездарно потраченное время. Оставить Лилит он все еще не решался, ночью на планете делать было нечего, а за день он так уставал, что к концу его, вытянувшись рядом с Лилит на берегу потока, сразу же отключался от действительности. Почти сразу же.
Вскочив, он ошалело завертел головой во все стороны, но в темноте ничего не разобрал. Лишь услышал, что звуки — в которых вдруг появились уже знакомые ему заливистые нотки горячего азарта — удаляются вглубь зарослей. От того места, где они складывали свои не слишком богатые припасы.
Лилит тоже это поняла и опрометью бросилась к ним. Догнав ее, Первый увидел разбросанные во все стороны оранжевые плоды — на некоторых из которых явно не хватало значительной части. Лилит поднимала их по одному, разглядывала и складывала назад — с низким угрожающим ворчанием. Которым их встретили зверьки во время первой встречи. И которое он никогда прежде не слышал от нее.
Лохматые вернулись, словно притянутые знакомыми звуками. Они вынырнули из зарослей совершенно беззвучно — один тяжело дышал, вывалив набок язык, у второго рот был чем-то занят и только бока вздымались и опадали. Подойдя к Лилит, он положил к ее ногам свою ношу — светлый пушистый комок. С откинувшимися в сторону длинными ушами.
Мир изменил тактику. Вместо того, чтобы подсовывать им приманки, он решил их самих превратить в одну из них. Включив их в пищевую цепочку — впрочем, на самом низшем уровне. Зачем ушастому надрываться, выискивая себе пищу, если можно легко поживиться уже собранными ими плодами?
Лилит снова заворчала — громче и с явным возмущением — наклонилась, запустила пальцы в пушистый комок, рывком подняла его … и тут же отшвырнула от себя. Отшатнувшись с пронзительным воплем.
Лохматые издали короткий удивленный звук, переглянулись и так же одновременно уставились на Лилит снизу вверх, сведя брови над носами с видом крайнего недоумения.
Первый подобрал отлетевшего в его сторону и не подающего никаких признаков жизни ушастого и тут же увидел, что шкурка у него на груди разорвана и пропитана кровью. Он перевел не менее озадаченный взгляд на мохнатых. Если ушастый повелся на уловку мира, почему они не воспользовались легкой добычей?
И тут его осенило. На этот раз мир превзошел самого себя. Подключив к своей неизменной изобретательности острую наблюдательность.
Их зверьки приняли Лилит с самой первой встречи. Лохматые вообще повсюду следовали за ней по пятам, с удовольствием включаясь в любые ее мероприятия. Они даже в поток за ней — у Первого не было никаких иллюзий в отношении их предпочтений — увязывались, смешно копируя ее движения.
Сколько уже дней они наблюдали, как Лилит приносила все свои находки к потоку …
Сколько уже вечеров Лилит первым делом хваталась за оранжевые плоды …
Сколько уже раз она наотрез отказывалась разнообразить свою растительную пищу животной …
Мир решил не в новую пищевую цепочку включить их всех, а окончательно разорвать именно ту, к которой его собственный создатель подводил свою первородную — чрезмерно, как выяснилось, терпеливо.
Проще и быстрее всего было переубедить ее внушением. Особенно в ответ на откровенную манипуляцию его окончательно зарвавшегося творения. Но в памяти Первого еще прочно сидел категорический запрет Творца на вторжение в постороннее сознание. Запрет, который тот неизменно подтверждал собственным примером.