А потом выяснилось, что и исходную точку этой пищевой цепочки можно существенно приблизить к месту их с Лилит постоянного обитания.
После побега Лилит из имитации макета, Первый сразу же убедился в несъедобности окружающей их на новом месте растительности — и больше никогда не обращал на нее никакого внимания. Возможно, именно поэтому он и не заметил, как она в последнее время разрослась.
Однажды вечером, не успел он вернуться, как Лилит потащила его к ограде, внутри которых помещались птицы … нет, утки. Возле нее — там, где он обычно сбрасывал тонкие стебли с зернами — торчали из земли такие же. Еще пока ниже и тоньше, но уже с намечающимися на концах знакомыми метелками.
В другом месте — куда Лилит выбрасывала пришедшие в негодность плоды — он увидел несколько небольших кустов с круглыми шариками на них. Совсем пока крохотными, еще не красными и уж точно не мясистыми, но Лилит уверенно заявила ему: «Помидоры».
А неподалеку тянулось вверх растение, которое определенно обещало превратиться в дерево — и не исключено, что с теми самыми яблоками на нем.
С тех пор Лилит каждый день напоминала ему, чтобы он приносил все, что хотя бы отдаленно напоминает зерна.
Потом в пищевой цепочке обнаружились ответвления, некоторые из которых закручивались в петли самовоспроизведения.
Выяснилось, к примеру, что мелкая коза питается не столько травой, сколько белой жидкостью, производимой крупной. И жидкость эта оказалась весьма подходящей и для высшей формы жизни — что Первому пришлось признать после того, как Лилит заставила его попробовать ее.
После чего она послала его за огромными катящимися … тыквами, оболочка которых как нельзя лучше подошла для сбора этой жидкости. А обнаруженные внутри их оболочки зерна Первый лично в землю закопал — чтобы дважды полезные, но крайне тяжелые объекты тоже поближе располагались.
А выросшие утки оказались производителями тех самых круглых … яиц. Которые Лилит, перейдя на животную пищу, уже не поглощала все до единого — и из них однажды появились пушистые … маленькие утки. И Первому пришлось строить им новую ограду. С противоречивыми ощущениями: с одной стороны, еще полдня пропало, с другой — больше не нужно летать к коварному водоему, с притаившимся там эскадроном мира, чтобы добыть Лилит птицу в прямом смысле ценой собственной крови.
Рано обрадовался.
На этот раз мир напустил на них силу, бороться с которой Первый не мог. Поскольку сам ввел ее в исходный проект. И затем многократно усложнил характер ее воздействия, наклонив ось планеты.
Сам он медленно, но неуклонно подступающие холода ощущал лишь изредка — проводя уже большую часть дня на новой планете, а остальное время носясь за зайцами, выдергивая плоды из земли и с деревьев, обдирая тонкие гибкие ветви, где только они ему встречались. Одним словом, беспрестанное движение заменяло ему покровы, которые Лилит себе уже соорудила.
Связанные вместе шкурки полностью скрыли ее фигуру, превратив ее в бесформенную тушу, но Первому достаточно было видеть ее сияющее лицо, чтобы представить себе все остальное совершенство. Передвигалась она в этих покровах крайне неуклюже, и в течение дня Первый категорически отказывался от таких же, чтобы не стеснять себя в движениях. Набрасывал он их на себя только ночью, когда и его начинало пробирать до костей.
А вот защитная обертка для ног, которую Лилит смастерила из гладкой шкурки круглого зверька с приплюснутым носом, им обоим пришлась весьма кстати. Так же, как и сплетенное из тонких ветвей подобие ограды, на которую они укладывались спать по ночам — когда холод, казалось, вгрызался в них прямо из земли.
Хотя, возможно, это корявые ветви в них вгрызались. С трудом разминая поясницу после нескольких ночей острого дискомфорта, Первый вспомнил о пружинистых тонких стеблях возле коварного водоема. Во время короткого броска туда захваченные с собой для маскировки покровы оказались излишними — летучий эскадрон куда-то подевался. Мир, похоже, отозвал его — то ли не узнав Первого, то ли просто потеряв надежду на его возвращение.
Новый покров для земли к вечеру был готов, и Первый провалился в блаженное небытие, ни разу за ночь не вынырнув из него, чтобы выдернуть из бока особо острый сучок. Лишь к утру на него навалился кошмар: летучий эскадрон разыскал-таки его и навалился всей массой на единственное не укрытое шерстяным покровом лицо, безжалостно и безустанно атакуя его тысячью жал…