Я ничего ему не ответил — молча глядя на живое доказательство бесперспективности этого подавления. Стоило юному пытливому уму вырваться — на самое непродолжительное время — из-под влияния своего вечно сочащегося светлой пропагандой родителя, как у него тут же начал неудержимо расширяться кругозор, скованный прежде удушающими оковами правящих догм.
В чем, как справедливо заметил Гений, немаловажную роль несомненно сыграло благотворное воздействие моей дочери. Подкрепленное и моими скромными усилиями.
— А я думаю, что светлым тоже не всем по душе такое положение дел, — как будто услышала она мои мысли — даже через блок. — Вы же не смирились с ним — а общий язык далеко не с одним из них найти все-таки получается. Значит, можно как-то вернуться к исходному равноправию?
— А если светлые власть захватили, — подхватил Игорь, продолжая свою мысль, — в отсутствие Создателя и без его ведома — то зачем ему такие обширные владения, что он не в состоянии за порядком в них следить?
Кругозор юного пытливого ума расширялся не только неудержимо, но и стремительно. Чрезмерно. Вовсе незачем давать правящему течению шанс обвинить благотворное воздействие моей дочери и мою скромную ей помощь в подстрекательстве их подрастающего поколения к подрыву основы основ.
Я попросил юного мыслителя глубже проанализировать возможные варианты нарушения равноправия между нами и светлыми — сконцентрировавшись исключительно на действиях последних, их причинах и последствиях.
Любые упреки в использовании юного философа я решительно отметаю. В конце концов, карающий меч светлых уже давно не просто пользовался его услугами, а откровенно эксплуатировал их. В корыстных целях представления своего подразделения в незаслуженно выигрышном свете — и даже глазом при этом не моргнув.
Однажды дошло до того, что он поручил незаконно привлеченному несовершеннолетнему полную разработку своей предстоящей операции на земле — прослушав ее презентацию, я потребовал от эксплуататора письменные гарантии того, что ее автор никогда и ни при каких обстоятельствах не будет привлекаться к созданию стратегии всех его демаршей против нашего течения.
Никаких гарантий я, конечно, не получил — и сейчас счел элементарной справедливостью предоставить юному таланту возможность всесторонне отточить свой острый ум. Раз уж речь у нас зашла о восстановлении равноправия. Коему в немалой степени могло послужить ретроспективное разоблачение сознательной — будь-то постепенной или внезапной — узурпации власти.
В правильности такого решения меня убедила реакция Гения на пересказ нашего с юным мыслителем разговора. Он выслушал меня молча, откинувшись на спинку своего ветхого потрепанного кресла — но то и дело подавляемая и все равно пробивающаяся наружу легкая улыбка выдавала его живой интерес.
— Подбросьте ему потом анализ светлой доктрины, — бросил он наконец, довольно жмурясь. — Со всеми ее плюсами и минусами. В первую очередь, в отношении земли. И нашей тоже, — пожевав губами, добавил он. — Ее минусов.
— Почему только минусов? — натянуто поинтересовался я.
— Взгляд свежий может подсказать, — снова прикрыв глаза, забормотал он, — что привело нас к пораженью, а ум неискушенный — дать загадки верное решенье.
Я воздержался от дальнейших вопросов — уже зная, что этот давно не слышанный мной от него речитатив является точным признаком особо интенсивной работы его мозга. Мой с ее словесным выражением в последнее время уже не справлялся — просьба разъяснить любую из его шарад обычно заканчивалась новой, еще более запутанной.
И Гений вновь без труда подтвердил свой титул, озадачив меня даже без лишних слов.
Его поручение я передал юному мыслителю не сразу — мне казалось, что даже слегка критическое исследование действий правящего большинства усугубит и без того пристальное внимание к нему разрушительных по определению сил. К нему — и к моей дочери.
Затем, поразмыслив, я предположил, что этим ходом Гений намерен заставить наших оппонентов перейти от закулисной и трудно доказуемой охоты на инакомыслие к открытому подавлению даже намека на оный в их собственных рядах. И не мог не оценить изящество его маневра: упор на недостатки нашей позиции в отношении земли — при одновременном куда более беспристрастном анализе официально признанной точки зрения на нее — мгновенно избавлял исследование от обвинений в подрывном его характере.