Внезапный всплеск интереса ее опекуна к весьма далекой от него ниве образования получил более чем логическое объяснение. Это была всего лишь его очередная попытка оторвать ее любыми методами от ее природы, от ее корней, от меня. Зная его пресмыкательство перед власть имущими — наверняка одобренная свыше попытка.
Особая ирония заключалась в том, что шанс выяснить, какие еще решения были приняты и одобрены в светлых высших кругах, нам дала самодеятельность его кумира. Хотя, впрочем, ничего странного — в лучах его самолюбования одинаково меркли и свои, и чужие. В чем, надо понимать, на собственном опыте убедился подкидыш светлых.
Брошенный породившим его хранителем еще до рождения.
Переведенный с земли в светлые ряды в нарушение всех их собственных законов.
Ни с того, ни с сего внушивший матери юного мыслителя мысль о более глубоком обучении и сумевший заставить ее поверить, что она сама до нее додумалась.
Настолько одержимый идеей своего превосходства, полученного всего лишь в результате тестового тренинга, что он с голыми руками бросился на выдрессированную свору карающего меча.
Результатом тестового тренинга явилось прискорбное сочетание безрассудности и самонадеянности, немедленно повлекшее за собой жесточайшее лишение подопытного кролика каких-либо иллюзий в отношении его исключительности.
Мода на заложников определенно пришлась ко двору у наших светлоликих и милосердных оппонентов.
А Гений определенно снова оказался прав, бурно приветствуя ее распространение. Чем больше наши оппоненты охотятся друг на друга, тем меньше у них остается времени на нас. И тем больше появляется у нас возможностей вбить еще один клин в их ряды.
Это была первая причина, по которой я — с готовностью и без колебаний — согласился на просьбу Гения выступить свидетелем на допросе добычи карающего меча.
И со вторым аргументом Гения трудно было поспорить: существовала вовсе не малая вероятность, что вопрошающая сторона утаит от нас некоторые вопросы и ответы. По забывчивости, деликатно уточнил Гений. Ну-ну, усмехнулся я про себя, вспомнив постоянные намеки карающего меча на совершенно незначительные подробности давно минувших примеров нашего с ним личного противостояния. Тех редких примеров, разумеется, в которых он верх одержал.
И в-третьих — только в-третьих, подчеркиваю во избежание всяких кривотолков — я был бесконечно благодарен Гению за предоставленную возможность как можно ближе и как можно раньше узнать о готовящейся моей дочери судьбе. Чтобы предпринять соответствующие шаги для ее предотвращения.
Первые две причины моего согласия засвидетельствовать точность изложения показаний подкидыша отошли на задний план, как только он заговорил. На очень дальний план.
Говорил он, как и действовал — компенсируя махровой самоуверенностью весьма ощутимый недостаток здравого смысла. Судя по выражению лица карающего меча, никакой нужды вбивать клин между ним и явно действующими через свою марионетку-подкидыша аналитиками больше не было. Он всегда смотрел на землю как на свою личную вотчину и воспринимал любые не согласованные с ним действия на ней как покушение на существующий исключительно у него в голове статус кво. Причем в этом вопросе деление на своих и чужих у него — как и у бывшего хранителя — тоже напрочь отсутствовало. Свидетельством чему была его давняя неприязнь к наблюдателям.
Также можно было больше не беспокоиться и о сокрытии им откровений подкидыша. Нашему движению не понаслышке было известно, что для достижения своих целей карающий меч вступал, не задумываясь, во временный союз с кем угодно — и на протяжении оговоренного срока строго придерживался и духа его, и буквы. Примером чему служили и тот же конфликт с наблюдателями, и относительно недавнее его взаимодействие с Гением по определению целей аналитиков.
Теперь же, когда последние были озвучены, я и сам готов был не соглашаться, а настаивать на союзе с кем угодно, кто захотел бы — и смог — положить им конец. Желательно вместе с носителями этих целей и предпочтительно навсегда.
Я никогда не испытывал никаких иллюзий в отношении низости и лицемерия правящего течения, но они оказались воистину беспредельны.
Сколько копий и с каким фанатичным жаром сломали светлоликие с незапамятных времен, обвиняя наших последователей в презрительном и жестоком отношении к людям — после чего решили открыто превратить их в свою кормовую базу.
Как громогласно кичились они своим милосердным вниманием к сирым и убогим, называя наши поиски ярких индивидуальностей нарушением ими же установленных правил игры — после чего решили одним махом завладеть всеми самыми выдающимися существами на земле.