С какой брезгливостью морщились они при упоминании выбора, предоставляемого нами людям, называя его искушением и прозрачно намекая на происхождение из оного человеческой коррупции — после чего решили поманить те самые выдающиеся существа на земле привилегиями особо к себе приближенных и полной властью над своими прежними сирыми и убогими любимцами.
Они решили превратить их в своих наместников на ускользающей из-под их влияния земле.
В рьяных исполнителей своей теряющей поддержку даже в их собственных рядах воли.
В бездумное орудие вызывающего все большее сопротивление подавления любого инакомыслия.
Они решили превратить в своих марионеток и потомков наших единомышленников.
Они решили превратить в подобие сидящего передо мной и уже изуродованного подкидыша мою дочь.
Разумеется, я был в ней уверен.
Я уже почти не сомневался даже в юном мыслителе.
И пожелал бы попытавшимся переформатировать их сознание успехов — если бы не одно «Но». Я собственными глазами видел, как работает машина пропаганды светлых — под ее прессом даже куда более закаленная Марина не всегда устоять могла.
Пора было возвращаться к Гению. И официально оформлять создание нашего тройственного союза. Причина его обеспокоенности изысканиями аналитиков была мне не совсем понятна — о каком еще смещении равновесия можно говорить при и так уже абсолютном доминировании светлых? — но защита моей дочери от последнего требовала не только всех доступных сил и средств, но и безгранично изобретательного ума, их направляющего.
Изобретать и направлять Гений начал заранее — на подручных, так сказать, объектах.
К моменту встречи с карающим мечом я был убежден в том, что он сымпровизировал захват подкидыша в заложники — и не только из-за беспрецедентной срочности вызова Гения. По моему прибытию легендарная велеречивость к нему не вернулась. Краткими, отрывистыми фразами введя меня в курс дела, он сделал мне свое предложение и, едва дождавшись моего ответного кивка и нетерпеливо отмахнувшись от изъявлений благодарности, резко скомандовал: «К тренировочному павильону службы внешней охраны!».
Где я тут же и оказался. Потеряв от изумления дар речи. И даже опередив на пару минут карающий меч. Чье раздражение этим фактом избавило меня от каких бы то ни было объяснений. Которых у меня просто не было.
Присоединились мы с ним к Гению точно также. Пока он вел мысленные дебаты — судя по горящему взору, опять свою свору дрессировал — я сообщил Гению об окончании дознания и получил от него не менее краткое указание немедленно возвращаться.
О необходимости физического контакта с сопровождаемым он напомнил мне в самый последний момент. В результате я успел дотянуться всего лишь до руки карающего меча. Но даже от этого совершенно невинного прикосновения тот так вздрогнул, что мне уже совсем не терпелось побыстрее закончить переговоры и выяснить у Гения природу столь полезного приема и — главное — работает ли он на земле.
Переговоры, однако, затянулись.
Оказалось, что откровения подкидыша были нужны Гению лишь для подтверждения его собственного, давно сложившегося и безукоризненно точного представления о закулисной возне у светлых.
Это меня не удивило.
Так же, как и его глубокое понимание сущности карающего меча — залоснившегося довольством, когда ему отвели обеспечение связи нашего союза с землей. Лишь бы здесь со своими импровизациями под ногами не путался — осталось за кадром просьбы Гения.
Приятно не удивило меня признание Гением моих скромных способностей — только так можно было трактовать его предложение мне стать первым в истории представителем нашего течения в официальной, пусть и вновь образованной, структурной единице светлых. И перенести наше сопротивление в глубь их территории и в самую гущу их рядов — этот аспект также остался между нами. Зато крайне неприятным сюрпризом оказалось для меня присутствие на этих переговорах обоих родителей юного мыслителя. Еще меньшее понимание встретило у меня явное намерение Гения предоставить им место в своих планах — причем, явно не второстепенное.
Глава 10.4
В отношении Татьяны я бы еще не возражал. У нее неожиданно обнаружился критический взгляд на казалось бы нерушимые догмы — что блестяще проиллюстрировало ее проникновение в инвертацию — и полное оболванивание, называемое у правящего течения образованием, еще вряд ли успело окончательно задушить в ней эти живые ростки.
Но вводить в серьезнейшее дело ее, с позволения сказать, хранителя?! Который одним своим присутствием парализовывал, как правило, у окружающих здравый смысл и даже инстинкт самосохранения?