— Да нет же! — с досадой бросил я, отказываясь от своего прежнего суждения о ней — ход её мыслей уже явно сбился к той же примитивности, которую совсем недавно с типичным пафосом продемонстрировал мне её бывший хранитель. — Никакой блок здесь не поможет — он перекроет тебе все …
— Какой блок? — открыла Татьяна глаза с видом крайнего удивления. — Я его не ставила — чтобы ты смог проверить. Ну давай скорее, — нетерпеливо махнула она рукой, — может, поправить что-то нужно будет!
Никаких препятствий на границе её сознания я действительно не встретил. За ней же обнаружилось нечто такое, с чем я ещё никогда не сталкивался. Никогда и нигде.
Это было нечто вроде небесного тела, висящего в абсолютном космическом мраке. Но тело определённо искусственного происхождения. Круглое, как и любое другое, но покрытое металлической оболочкой. Плотной и непроницаемой, но с круглыми же отверстиями по всему периметру — на подобии иллюминаторов.
Сквозь один из них, расположенный прямо передо мной, я увидел, строго организованные и чётко оформленные мысли — жгучий интерес к проекту аналитиков, глубокую признательность за оказанное доверие, решительную готовность оправдать его, жаркое нетерпение в ожидании работы …
Полный набор качеств идеального светлого неофита, невольно усмехнулся я.
Мысленно обогнув загадочный объект, я не смог разглядеть больше ничего — все остальные иллюминаторы были зашторены. Но не наглухо — не непроницаемыми заслонками, а чем-то вроде полупрозрачных штор.
За ними угадывалось некое движение — мелькали тени и положение света то и дело менялось. Но они были сплошь покрыты одним и тем же словом: Игорь. В десятке цветов, размеров и положений — эти надписи постоянно шевелились, набегая друг на друга вместе со складками штор, словно под лёгким ветром, и приковывая к себе внимание.
Вернувшись к единственному открытому взору иллюминатору, я заметил, что нетерпение в нём существенно усилилось. Затмив собой все остальные видимые мысли.
— Как ты это делаешь? — пробормотал я в полном замешательстве.
— Я не понимаю, о чём Вы говорите, — ровно ответила Татьяна, глядя на меня как будто из той самой космической дали.
— Кто тебя этому научил? — заподозрил я ещё один прощальный подарок щедрого величайшего ума.
— Чему? — вскинула она брови в довольно убедительном вежливом удивлении.
— Ты Гению это показывала? — прямо спросил я.
— Кому? — Удивление на её лице плавно сменилось не менее правдоподобным недоумением.
— О, Анатолий возвращается! — нарочито повернулся я к окну в надежде вывести её из этого неестественного равновесия.
— Замечательно, — спокойно и неторопливо села она за свой стол, — давно пора к работе приступать.
Мне так и не удалось выманить её из этой металлической оболочки. Так же, как и взломать последнюю. На её поверхности — как и при первом беглом, так и при следующем, более тщательном осмотре — не обнаружилось ни малейшего несовершенства, ни даже намёка на стык составляющих это тело элементов. Оно было идеально гладким, как будто целиком из металла отлитым.
Иллюминаторы в нём тоже не поддались. В самом закрытом сознании всегда есть окна, через которые оно хоть изредка даёт о себе знать окружающему миру, и они являются самым простым путём к нему. Их можно медленно, незаметно, по миллиметру, приоткрыть, а закрывающие их шторы чуть раздвинуть — опытному глазу самой крохотной щели хватит, чтобы разглядеть, что за ними скрывается.
Потенциальные доступы к замурованному сознанию Татьяны оказались герметично, наглухо задраенными. Я мог бы, разумеется, их пробить, но определённо не с первого раза и уж точно не незаметно. Поскольку в конечном итоге выяснилось, что Татьяна прекрасно слышит всё, что происходит вне её непроницаемой оболочки — как произнесённое вслух, так и обращённое к ней мысленно.
Осматривая в сотый раз — и вновь безуспешно — эту неприступную крепость, я вдруг осознал, что именно её мне придётся транслировать нашему главе. Который несомненно увидит в ней то же, что и я — открытие, ставящее под угрозу нашу способность беспрепятственно проникать в любое сознание.
Более того, уже осведомлённые о полном восстановлении её памяти светлые, постоянно видя одну и ту же считанную сканером картину, рано или поздно заподозрят неладное.
И что окажется для них важнее: изучить новое средство защиты, с их точки зрения, от нас или оставить в неприкосновенности рычаг воздействия на юного мыслителя — я лично предполагать не брался.
Татьяне я озвучил только последнее умозаключение. Мысленно.
Металлическая оболочка её сознания повернулась ещё до того, как я закончил формулировать эту мысль. На меня смотрел другой иллюминатор, в котором медленно, как в слайд-шоу, начали появляться картины из жизни юного мыслителя — от самого младенчества до последних дней Татьяны на земле.