Ответ на эту вообще переходящую все границы инсинуацию пришел с совершенно неожиданной стороны.
Глава 10.21
Колючий кустарник располагался, как выяснилось, на самом краю территории нашего пункта назначения. Прямо за ним стоял забор из металлической сетки. С обратной стороны которого вдруг послышалось глухое рычание, а потом яростный лай.
Инвертации не избавляла от ощущений не только ангелов. На земле она, как и невидимость, надежно блокировала зрение людей — но не нюх животных.
Я никогда не понимал земного пристрастия к домашним питомцам. У меня они не вызывали ничего, кроме раздражения: в отличие от человеческого окружения моих объектов, воздействовать на них, чтобы завоевать доверие их хозяев, было бесполезно, а вот задачу ускользнуть от своры карающего меча они мне не раз на земле усложняли.
— Упрямство этого творения, — прервал мои размышления короткий смешок Гения, — почти достойно восхищения … Догоняйте! — тут же добавил он совершенно иным, собранным и отрывистым тоном. — Из инвертации перейти в невидимость.
Судя по резкому приступу ничем не смягченной колющей боли, обратился он не только ко мне и удалялся не один — бывший хранитель явно бросился вслед, не разбирая дороги. Я выбрался из зарослей определенно с меньшими потерями.
Обогнув дом, мы остановились у двери на террасу. Которая распахнулась, как только Татьяна постучала — по всей видимости, впервые на моей долгой памяти земное животное сослужило хорошую службу ангелам, выступив глашатаем нашего появления.
Увидев в открытой двери дома сына Татьяниной и Марининой подруги, я окончательно поверил рассказу опекуна моей дочери, переданному через карающий меч.
— Вы, что ли? — бросил он совершенно спокойно, водя глазами из стороны в сторону. — Проходите сразу в комнату, здесь не показывайтесь — все просматривается.
Я перешел в видимость не сразу. Я просто забыл о ней. Я забыл о том, что нужно поздороваться и представить Гения — элементарных правилах вежливости, неизменно присущих представителям нашего течения. Я даже забыл о никогда прежде не изменяющей мне осторожности, требующей немедленно ознакомиться с расстановкой сил в пункте нашего назначения.
Я увидел Дару. Сидящую прямо напротив двери в комнату — так, чтобы мой взгляд не метался по сторонам в ее поисках.
Она, разумеется, также без труда различила прибывших невидимок, обратив сияющее ее самой светлой улыбкой лицо только к одному из них. Затем она тут же вскочила, бросилась — все также безошибочно — прямо ко мне, нашла наощупь мою шею и крепко обхватила ее обеими руками.
— Вы смогли, вы смогли! — послышалось возле моего уха негромкое, но ликующее восклицание.
Я не успел добродушно попенять ей на сомнения в моих способностях — справа от меня раздалось сдержанное покашливание.
Глянув туда, я увидел Гения — уже в видимости и с легким нетерпением во взоре.
Мгновенно придя в себя, я отстранил Дару — а вместе с ней и совершенно неуместную демонстрацию эмоций на публике — и повернулся, чтобы представить его наконец моей дочери. Первой — в конце концов, будучи наследницей нашего течения, она имела эксклюзивное право на отдельное место в памяти самого яркого его представителя.
Прямо позади него мой взгляд наткнулся на самый нежелательный элемент той расстановки сил, которая сложилась на земле в мое отсутствие. Которой этот элемент позволил сложиться самым неблагоприятным образом.
— Что ты здесь … ? — бросил я опекуну своей дочери, вложив в сам собой вырвавшийся вопрос все свое презрение к типично светлому отступничеству.
Вопрос мой остался не только без ответа, но и без конца. Круговая порука светлых пересилила в одном из них даже воспоминания о предательстве другого.
— Как ты мог?! — перебил меня бывший хранитель гротескным возгласом. Став в театральную позу и выбросив вперед указующий перст. Не в перебежчика на сторону манипуляторов нашими детьми, а в собственного сына.
Тот только плечами пожал — по всей видимости, глубокое ознакомление с многовековым двуличием любого сторонника светлой доктрины, начатое и с моей скромной помощью, уже научило его не удивляться никаким их выходкам.
Впрочем, фальшь отдельно взятой этой покоробила даже Татьяну. Шумно выдохнув, она отбросила — небрежным жестом — все еще вытянутую в обвинительном жесте длань своего бывшего хранителя и двинулась навстречу своему сыну.