Только на последнем он чуть было не дрогнул, переведя несколько раз взгляд с пологих, словно зовущих холмов на нем на все еще остающимися бескрайними водные просторы перед собой. Птицы-то после длительного безделья на замершем водоеме в путь отправились, а не после целого дня беспрестанных трудов по хозяйству!
Но он все же устоял — не для птиц он этот путь прокладывал, и не бывать тому, чтобы какие-то пернатые верх над ним одержали. Опять.
Он поднялся повыше, вглядываясь изо всех сил в горизонт, но продержался там недолго, впервые ощутив во время полета всю силу притяжения своей планеты. В принципе, можно и в воде передохнуть, мелькнула у него мысль, после модификации она любое тело лучше поддерживает …
Ага, точно, и тела своих обитателей тоже, будь они неладны …
А заодно и тот, кто их столько создал …
Да еще и пищевые цепочки разнообразил, превратив добрую половину обитателей водных просторов в плотоядных …
Земля показалась, когда все последние соображения уже не казались ему столь неприемлемыми ограничениями. Он даже глазам своим сначала не поверил, весьма некстати вспомнив видения пышной растительности и животворной влаги, которые он создал в жаркой пустыне для поддержания сил путников. Когда те и до ее освоения дорастут.
У него тоже откуда-то новые силы взялись, и из всех них, определенно последних, он и забросил свое тело вверх по дуге … какая разница, сейчас с подводными существами знакомиться или чуть позже … и та вынесла его таки к самому концу все же не бескрайних водных просторов. Частично, правда, вынесла — ткнув его прямо в прибрежный песок только лицом и приводнив все остальное тело. Что существенно смягчило его первое впечатление от контакта со столь долгожданной сушей.
Он полностью выбрался на нее ползком, перевернулся … и какое-то время просто дышал, глядя в высокое ясное небо и стараясь даже не думать о своем возвращении в него.
Не думать получалось плохо — не успев толком отдышаться, он уже взялся вносить в уме радикальные изменения в расчеты приспособления, которое должно было перенести первородных — или их потомков — в неведомые пока даже ему земли. Чтобы на этом приспособлении хватило места для существенно больших запасов пищи и, главное, пригодной для питья воды, чем он изначально предполагал. И чтобы эти запасы не отправили приспособление — и первородных вместе с ними — прямо навстречу подводным обитателям.
От грандиозности задачи его прямо в жар бросило.
Причем жар усиливался — наверно, начало сказываться перенесенное перенапряжение.
Наверху хоть ветром обдувало, подумал он и, перевернувшись, кое-как встал на четвереньки и медленно, по частям, поднял себя на ноги.
И только тогда понял, что ощущает уже забытое в навалившейся на них с Лилит ледяной пустыне тепло яркого летнего солнца, щедро заливающего открывшуюся, наконец, его взору картину.
Он зажмурился — абсолютно не проработанная, оставленная на потом часть его планеты била по всем чувствам наотмашь яркостью красок, богатством запахов и разнообразием звуков.
Он даже не заметил, как пересек узкую прибрежную полоску песка и проник в стену пышной, буйной растительности за ней …
Через какие-то полчаса сомнений у него уже не оставалось. Перед неожиданно ранним уходом Лилит на планету он успел лишь заложить основной принцип этой ее части — противоположность остальным, уже созданным во всех деталях. Он намеревался реализовать этот принцип — дав полную волю своей творческой фантазии — сначала, когда Адам присоединится к Лилит, потом когда она сама освоится на новом месте, а потом одно постоянно тянуло за собой другое …
Первый вдруг понял причину всех своих передышек и неожиданных периодов добродушия своего мира. Тот просто отвлекался от него — чтобы воплотить в жизнь его же идею.
И это было дело рук именно мира. В планы Второго, как выяснилось, входила явная и неоспоримая дискредитация его проекта, а уж никак не создание в нем еще одного шедевра.
Через какое-то время Первый даже отметил про себя, что результат получился чрезмерно совершенным.
Там не было ни одного клочка земли, не покрытого длинной, мягкой, шелковистой на ощупь травой, по которой изредка пробегали едва заметные волны от … нет, не порывов — их останавливала сплошная стена деревьев — легких вздохов ветра. Эта трава просто манила поваляться на ней, а вот при ходьбе в ней ноги запутывались. В чем Первый убедился, едва не растянувшись во весь рост через пару шагов.