Почти на всех деревьях висели гроздья плодов. Их не нужно было сбивать — достаточно было только руку протянуть. В них не нужно было вгрызаться — они сами словно таяли во рту. Их не нужно было заедать чем-то более существенным — сочная маслянистая мякоть мгновенно удаляла голод. В чем Первый убедился, рассматривая снующую вокруг живность уже отнюдь не взглядом охотника, а с чисто научным интересом.
Вся эта живность была намного крупнее созданной им на первых участках планеты. И зачастую оказывалась вовсе не тем, чем казалась. В чем Первый убедился при первой же попытке знакомства с цветами, разбросанными повсюду и в траве, и в деревьях.
Часть — существенная — этих цветов взметнулась в воздух, как только он подошел поближе, осторожно раздвигая перед собой траву. Оказалось, что это и не цветы вовсе, а подобия тех насекомых, которых он встроил в исходную пищевую цепочку первородных — дополнительным звеном для ускорения и интенсификации завязи плодов. Но эти были хоть и невероятно красивы, но таких огромных размеров, что скорее затопчут любой цветок, чем опылят его.
К другому цветку, добропорядочно остающемуся на месте, у него рука сама потянулась — отливающие перламутром и изогнутые в изящную чашу лепестки напомнили ему о первой встрече с Лилит в макете. И хорошо, что медленно потянулась — первым до цветка добралось какое-то другое насекомое, умеренных для этого места размеров. И тут же исчезло под захлопнувшимися жемчужными створками ловушки — после чего Первому даже послышалось довольное урчание.
И одним вводящим в заблуждение обманом для глаз мир не ограничился.
Заметив среди деревьев огромную птицу, в добрый десяток раз превышающую в размерах их с Лилит источников яиц, Первый нерешительно затоптался на месте, настороженно всматриваясь, нет ли у той где — на голове или на ногах — замаскированных костяных отростков. Покосившись на него одним глазом, птица повернулась к нему спиной … и вдруг скрылась за раскрывшимся веером из перьев, переливающихся всеми цветами радуги.
Первый ринулся вперед, вспомнив, с каким удовольствием Лилит украшала себя куда более мелкими и невзрачными перышками, и решив, что при подходе сзади эффект неожиданности будет на его стороне.
Но несмотря на всю кажущуюся громоздкость, птица оказалась быстрее — и встретила его лицом к лицу. Причем никакие видимые средства защиты ей не понадобились — вытянув в его сторону шею, она издала такой отвратительно резкий, скрипучий, режущий ухо крик, что Первого звуковой волной просто назад отбросило.
Взвившись в воздух, чтобы не попасть под еще одну, он случайно вспугнул с деревьев стаю других птиц. Абсолютно крохотных — даже не только для этого места — и таких же разноцветных, как и все в нем. Он погнался за ними, пытаясь поймать хоть одну, чтобы разобраться, что заставило его мир отказаться от своей гигантомании — стая перегруппировалась на лету и набросилась на него со всех сторон, впиваясь в его тело мелкими, но очень острыми клювами. Первый спасся от нее так же, как и от ее прототипа — летучего эскадрона мира на коварном водоеме — бегством.
Оторвавшись наконец от садистски укрупненных миром кровопийц, Первый начал медленно снижаться, чтобы передохнуть. И вдруг заметил на небольшой поляне среди расступившихся деревьев еще одно последствие маниакального стремления мира превзойти своего создателя в размерах творения.
Весьма многообещающее на сей раз последствие.
Это была поистине громадная копия их пушистого — того, который вместе с лохматыми встретил Лилит в ее первый же день на планете. Шкурка этого … нет, не зверька, подумал Первый, а самого настоящего зверища была не менее мягкой и шелковистой с виду и удивительно красивого окраса: золотистого с темными поперечными полосами.
И ее одной вполне хватило бы на покровы Лилит.
И в драку пушистый никогда не лез, в отличие от лохматых, предпочитая удирать от опасности, как ушастые.
И никаких костяных отростков у него точно не было — ни на голове, ни на ногах.
И их пушистый всегда на все готов был, если его за ухом почесать — сам на спину переворачивался и живот подставлял. Придушить его в такой позе было парой пустяков.
Костяные отростки, однако, у зверища обнаружились — и там, где Первый их совсем не ожидал. При его виде полосатый перевернулся с бока на живот и встал на ноги. Хвост у него захлестал из стороны в сторону, а передняя лапа начала бить землю, вырывая из нее клочья травы. Длинными изогнутыми когтями, вполне сопоставимыми по размеру с клювом той огромной птицы.
Не удовлетворившись произведенным на остолбеневшего Первого эффектом, полосатый издал оглушающий рык, выставив напоказ зубы, которые можно было уже сравнить только с рогами их с Лилит крупной козы. По остроте — по длине Первый не успел: припав к земле с прижатыми к голове ушами, полосатый молнией метнулся вперед, а Первый — стрелой вверх.