— Второго после Творца, — отчетливо, по слогам повторил его помощник. — И не просто рядом, а в весьма оживленной беседе с ними …
Первый отключился от него. Переводя мысленный взгляд с одной недавней картины на другую.
Образ на постаменте, царящий в сознании Адама — не сам он это был, а такой же светлоликий, златокудрый и напыщенный Второй.
Странная уступчивость последнего в конце их последней встречи — это он не Первому дополнительное время давал для окончания идеальной планеты, а себе — для промывания мозгов ее будущим обитателям.
Значит, прямой контакт с первородными является грубейшим нарушением всех основополагающих принципов?
Значит, внушение им — даже мысленное — считается невероятно дурным тоном?
Значит, предпринимать любые действия вне пределов тщательно выверенных и одобренных Творцом проектов — это волюнтаризм?
Так, похоже, недавний приступ смирения Второго требует повторения.
С более серьезным основанием для него.
И разговор этот много времени не займет.
Даже если придется Творца от кризиса в мирах отвлечь.
Другим, под его собственным носом созревшим.
И Лилит, кажется, ничего про недолго не говорила …
А загнать такого зверя …
А потом еще и освежевать его …
— Ну, пошли, — протянул он руку своему помощнику. — Сейчас разберемся. Покровы-то оставь, — отбил он другой попытку того снова натянуть на себя косматую шкуру.
— Зачем? — удивленно глянул на него тот.
— Ты предлагаешь мне вернуться к своим после охоты без добычи? — снова перешел на вкрадчивый тон Первый, и — рывком выдернув из земли копье — пришпилил им к ней покровы.
У его помощника глаза полезли на лоб — медленно, но уверенно, и рот несколько раз открылся и закрылся — беззвучно.
— Да, — покивал Первый с понимающим видом, — вот так оно здесь у нас, в мирах, и происходит. По своим неписаным законам.
— Да ведь имущество же казенное! — обрел наконец голос его помощник.
— Значит, доложишь, что эксперимент прошел неудачно, — пожал плечами Первый, — и вскрыл ряд недостатков камуфляжа, требующих доработки. А сам в следующий раз, если таковой случится, — добавил он, плотоядно усмехнувшись, — будешь либо знаки пояснее подавать, либо из покровов быстрее выскакивать.
Он даже не стал останавливаться в своей башне, чтобы переодеться. Судя по реакции его помощника, один только его внешний вид — абсолютно обычный в его мире — мог послужить серьезным основанием для смирения и покаяния.
Для полноты картины внешний вид потребовал дополнительной детали — открыть дверь в приемную Второго с ноги.
— Ты что в макете делаешь? — прошипел Первый прямо с порога — и вовсе не от боли в ступне, а чтобы завершить образ справедливо кипящего негодования соответствующим звуковым сопровождением.
Второй откинулся на спинку своего кошмарного кресла — Первому вдруг показалось, что постамент в сознании Адама тоже был резьбой покрыт — и смерил явно неожиданного посетителя неторопливым взглядом с головы до ног.
— Я не припоминаю, — начал он тянуть слова размеренным — под стать взгляду — голосом, — чтобы мне давали распоряжение отчитываться о своих передвижениях перед тобой.
— Что тебе от первородных нужно? — сузил Первый границы его отчета до одного конкретного передвижения.
Второй переплел перед собой пальцы рук, не снимая последние с подлокотников кресла.
— Ты имеешь в виду тех, которых бросил на произвол судьбы? — невинно поинтересовался он, склонив голову к плечу. — Наверно, совесть мучает — наведываешься к ним регулярно, интересуешься их житьем-бытьем?
— Ты прекрасно знаешь, — процедил Первый сквозь зубы, — что в контакт с ними я бы вступать не стал.
— Да вот теперь уж и не знаю! — театрально всплеснул руками Второй. — С исходной первородной тебя никакие законы не остановили … Но верю, — снова вскинул он руки в умиротворяющем жесте, — что ты сделал выводы из той неприятной оплошности. На этот раз, наверно, так — издалека и без лишних слов — просто мысленно убедиться хотел, что у них все в полном порядке, правда?
Грозный облик Первого чуть не дал трещину, но он быстро схлопнул ее — он всегда сканировал Адама с Евой крайне осторожно. Даже если они что-то и почувствовали, то вероятность того, что смогли выразить это Второму — с их все еще примитивным лексиконом — была крайне низкой. И уж вовсе стремилась к нулю в отношении доказательств его вторжения в их сознание.
— Ты, похоже, уже готов подозревать меня в самых немыслимых преступлениях, — фыркнул он как можно убедительнее, и добавил, возвращаясь к обличительному тону: — Мои тебя возле них видели. Так что нечего перекладывать с больной головы на здоровую …