Я пнула его ногой — Игорь же вранье с пол-слова слышит! Он успокаивающе похлопал меня по колену — когда это он успел проследить за реализацией прав нашего сына? Причем, со Стасом — со мной такого точно не было.
— Не усложняй им работу, — подтвердил он мою догадку, уверенно перейдя на типичный тон Стаса, — но и держи их на расстоянии. Панибратство с телохранителями не способствует успешному выполнению их задачи. И самое главное, — явно добавил он от себя, — хорошенько запомни, что предоставление охраны — это вовсе не привилегия, а всего лишь признание важности доверенного тебе участка работы, так что не вздумай нос задирать, — закончил он уже совершенно своим тоном — тем, от которого прежде Игорь мгновенно взвивался.
Сейчас же он выслушал отца без единого слова возражения — с подчеркнутым вниманием склонив голову к плечу и согласно ею кивая. Я бы снова порадовалась их возникшему в период моего беспамятства взаимопониманию, если бы к концу тирады моего ангела у Игоря не дернулся уголок рта. Всего лишь на мгновение — но я снова поняла, просто кожей почуяла, что весь рассказ нашего сына — это всего лишь верхушка айсберга. Скрывающая под собой что-то намного более для него важное.
— Я думаю, они прошли хорошую подготовку, — провозгласил Игорь самым серьезным тоном, — поскольку не делают никаких попыток сближения со мной. И насчет дела не волнуйтесь, — заиграла в его тоне нотка искреннего энтузиазма, — я как раз первые характеристики закончил — могу сегодня вам выслать.
У моего ангела глаза забегали во все стороны — как всякий раз, когда речь о технике заходила.
— Мне пересылай, — пришла я ему на выручку. — У меня заряда в телефоне больше.
И правильно сделала — пересылка моему ангелу отправленного нашим сыном архива документов могла снова растоптать его только что восстановленное на втором этаже офиса самоуважение.
Спохватившись в последний момент, Стасу и Максу я эти документы тоже в разархивированном виде отправила — окажись мой ангел единственным, получившим их в таком виде, его только что восстановленное на втором этаже офиса самоуважение оказалось бы растоптанным надолго.
А потом — наконец-то мы могли что-то по-настоящему делать! Что-то — я имею в виду переделывать характеристики ангельских детей, составленные Игорем, чтобы как можно больше палок аналитикам в колеса вставить, когда они на них покатятся этих детей вербовать.
А вот мы … Нас, активно участвующих в этой переделке, оказалось меньше, чем я ожидала. А после первого же ее обсуждения — существенно меньше.
Мне, разумеется, слова никто не давал — видно, остальные участники дискуссии сочли мое получение этих характеристик и их последующую рассылку всем заинтересованным сторонам достаточным вкладом в творческий процесс. Взяли это слово мой ангел со Стасом. Одновременно. Перекрикивая друг друга. Вполголоса.
Мой ангел не нашел ничего лучшего, чем предложить перемешать все кристально ясные и безукоризненно логичные заключения Игоря — так, чтобы они превратились в мутную кашу вязкого потока сознания.
Мое сознание тут же нарисовало впечатление об Игоре, которое создаст такая, с позволения сказать, аналитическая работа — бестолковый недоумок, не способный ни единой закономерности увидеть, ни двух слов связать.
Стас пошел еще дальше. Я, конечно, понимаю, что он просто не мог допустить шанс щелкнуть моего ангела по носу за очередное несанкционированное красноречие, но примитивно поменять местами все положительные и отрицательные стороны в портрете каждого кандидата, составленном Игорем?
У меня перед глазами замаячил портрет автора такого, с позволения сказать, словесного фотонегатива — оболваненный простофиля, нацеленный на втаптывание в грязь любых достоинств, с тем, чтобы истинные недостатки на этом фоне верхом совершенства казались.
А потом у них обоих это слово отобрал Макс.
И образ Игоря, который могла создать у вдумчивого читателя такая версия плодов его работы, тут же вернулся к тому, который всегда существовал в моем сознании — и на этом не остановился. Во взгляде его появилась глубокая проницательность, на губах заиграла легкая улыбка всеобъемлющего понимания, во всей осанке ощутилась непоколебимая уверенность в своих силах и своей правоте.
Это был образ мудрого мыслителя, умеющего видеть истину под любыми покровами, увлеченного исследователя, с легкостью отделяющего существенное от сиюминутного, беспристрастного наблюдателя, ведущего летопись событий, а не протокол суда над ними.