И никто на него не напал: ни крылатый хищник, обычно пикирующий с неба на любой движущийся объект; ни летучий эскадрон мира, обычно вгрызающийся в даже совершенно неподвижного Первого.
Он уже совсем занервничал от такого миролюбия своего творения.
И обнаружил его причину буквально через пару дней — когда решил наведаться к Адаму и Еве, чтобы проверить, не пришла ли и им в голову мысль расширить среду своего обитания.
Как бы ни пришлось еще одно заграждение строить, с содроганием подумал он.
Судя по всему, неприязнь Адама к миру, в который его отправили, заметила не только Лилит, но и сам мир. И если он и отвлекся от Первого, то только для того, чтобы перенести свое изощренно зловредное внимание на своих новых обитателей.
Адам с Евой действительно решили слегка расширить зону своего обитания — исключительно на комфортное для Адама расстояние. Которое мир методично принялся делать как можно менее комфортным.
Увесистые шишки, которые прежде грозно нависали над Первым, на Адама падали — не в темя, чтобы нанести непоправимый ущерб, а по касательной, чтобы максимально оцарапать его благонравную физиономию.
Густая свежая трава сплеталась вокруг его ног, заставляя его спотыкаться и растягиваться на земле — не на каждом шагу, а исключительно в тех местах, где под травой скрывался отнюдь не гладкий булыжник.
Плоды никуда с деревьев не делись, но сосредоточились на самых верхних их ветках — карабкаться на деревья Адаму и в голову не пришло, а каждая палка, которой он пытался сбить плоды, превращалась в бумеранг, аккуратно облетающий намеченную цель и возвращающийся — острием вперед — прямо к Адаму.
Вся клыкастая живность выходила из зарослей ему навстречу — с предупреждающим рыком и вздыбленной на загривке шерстью, и даже ушастые взвивались в воздух прямо у него из-под ног, заставляя его отшатываться прямо на ближайшее дерево с особо шершавой корой.
Когда же Адам останавливался, чтобы ополоснуться в водоеме, которых растаявший снежный покров образовал множество, то чуть ли не в каждом обнаруживались крохотные, бесформенные и скользкие существа, которые облепляли все тело Адама, впиваясь в него — отрывать их приходилось с силой и кусками кожи, еще долго потом сочащейся кровью.
Глава 14.2
Даже если бы Первый не был абсолютно уверен в том, что ничего подобного не создавал, то — вспомнив кровожадный летучий эскадрон своего мира — без малейшего сомнения отнес бы эти существа к творениям своего мира.
Он даже немного расчувствовался: вот так вкладываешь все свои силы и время … да что там, всего себя в создание ни на что не похожего объекта — и он потом проявляет чудеса изобретательности, чтобы избавить своего создателя от досадной помехи в жизни.
Тут уже не помогало напоминание ни о своем слове, ни о его твердости — наблюдать за тем, с каким вдохновением создавал его мир испытания не ему, а куда более заслуживающему их Адаму, было чистейшим удовольствием.
Которое продлилось недолго.
Вернувшись однажды к Лилит в самом лучшем расположении духа, он застал картину, от которой у него мурашки по спине побежали — ему даже померещилось, что он во времени промахнулся.
Лилит снова сидела прямо у теплого водоема.
С Малышом в руках.
Причем, таким же, каким Первый увидел его в прошлый раз.
Нет, все же немного покрупнее.
— Малыш, — озадаченно склонил он голову к плечу — даже беглый осмотр убедил его в неизменной точности его памяти.
— Нет, Крепыш, — не терпящим возражения тоном возразила ему Лилит.
И не менее твердо добавила, что отныне Малыш будет нуждаться в его неотступном внимании, поскольку все ее время будет занято Крепышом.
Очень скоро Первому показалось, что он действительно совершил путешествие во времени — Малыш загонял его так, как это удавалось лишь его миру на самой заре их знакомства.
Во-первых, он уже начал бегать — причем, в направлении исключительно от Первого, и размеры позволяли ему скрываться из вида среди вновь буйной растительности буквально через пару шагов.
Первому же приходилось заглядывать под каждый куст в радиусе доброго их десятка, поскольку уже научившись бегать, Малыш еще не разучился ползать.
Во-вторых, он категорически отказывался есть питательную животную пищу — точь-в-точь, как Лилит в самом начале — и постоянно требовал только самые сочные плоды.
В результате, Первому приходилось впихивать животную пищу в них — причем, измельчив ее перед этим, чтобы Малыш ее не заметил.
В-третьих, он изъяснялся какими-то нечленораздельными звуками — еще хуже, чем Лилит до встречи с Первым — и очень злился, когда Первый начинал его переспрашивать.