Ждать пришлось долго.
Или ему так показалось.
В попытках провести время с Малышом и Крепышом — в конечном счете, они заслуживали ничуть не меньшего его внимания.
С ними он чувствовал себя не лишним.
А вообще чуждым.
Малыш с упоением занимался вместе с Лилит делами по хозяйству — в которых от Первого всегда было больше вреда, чем пользы.
У Крепыша оказались яркие способности мастерить что-то.
Особенно из дерева.
И он проводил все время, поправляя заграждение вокруг их пристанища, так и не законченное Первым.
То и дело бормоча вполголоса обрывки замечаний в адрес того, кто это строил — и особенно, в адрес его рук.
И оба они обеспечивали Лилит более, чем достаточным общением.
Первый отреагировал решительно — он просто не мог позволить разрастись зернам сомнения в его принадлежности к своему собственному миру.
Он улетел — одного только вида всех тех чудес, которые он создал на планете, будет достаточно, чтобы излечить его израненное самолюбие.
Но не далеко — Лилита скоро заметит, хотелось бы надеяться, его отсутствие и поспешит назад, а уязвленный ее торопливостью мир может обрушить на своего создателя особо весомую порцию своего пристального внимания.
Идеальным пунктом назначения была имитация макета.
В которой он также обнаружил много перемен.
Во-первых, у Адама с Евой появился свой второй детеныш — внешне весьма напоминающий первого.
Но только внешне.
Он был намного живее, дружелюбнее и общительнее, и Первый только после некоторых наблюдений понял, почему.
Судя по всему, за время его всепоглощающего затворничества возле Лилиты случилось еще одно наступление ледяной пустыни. А может, и не одно — возле теплого водоема и со всей необходимой пищей под рукой они прошли незамеченными.
А вот в имитации макета появилась целая гора сухой травы — наверно, они в нее во время холодов зарывались.
И плодов в окрестностях явно стало поменьше — особенно, для их растущей компании — и на их поиски теперь отправлялась и Ева, и оба ее детеныша.
Она брала одну корзинку, вторую вручала старшему, а младший нес только то, что у него в руки вмещалось — сплести новые ей так в голову и не пришло.
И хотя младший приносил Адаму намного меньшую добычу, именно ее тот встречал с куда большей благосклонностью — старшего он отгонял он себя, как только тот опускал корзинку у его ног, — резким жестом руки и с гримасой отвращения на лице.
Нет, мне Лилита тоже как-то ближе остальных, — возмутился про себя Первый, застав однажды такую сцену, — но это уже перебор!
Ева словно учуяла мысленную поддержку — приобняв старшего за плечи, она шагнула вперед и забубнила что-то, тыча пальцем поочередно в каждого детеныша и просительно протягивая в перерывах руку к Адаму.
Тот вскочил с перекошенным от ярости лицом.
— Вот тот — Мой! — выплюнул он, махнув в сторону младшего. — А этот — Чужой! Я не знаю, с кем ты там таскалась!
Ева отдернула руку от старшего, словно ее обожгло, и привычно рухнула на землю.
Старший в панике бросился к краю поляны и сжался там в тугой комок.
Младший же подбежал к Адаму и, потянувшись на цыпочках, успокаивающе провел ладонью по его щеке.
— Вот! — торжествующее бросил Адам распростертой у его ног Еве. — Сразу видно, где чья природа!
Минуточку, — вышел из оцепенения Первый, — это он на что намекает? Если у него единственная извилина набекрень съехала, не надо меня к этому приплетать!
Он немедленно ретировался к Лилит и начал снова проводить все время с ней, Малышом и Крепышом, стараясь не очень путаться у них под ногами, но заполнять каждую совместную минуту оживленным разговором.
По вечерам к ним присоединялась Лилита. Первый все еще не одобрял ее длительные выходы в мир, но Лилит вовсе не возражала — ее существенно улучшенная копия всегда возвращалась с дарами, на которые мир для нее отнюдь не скупился.
Там были и украшения для Лилит, и новые зверьки для Малыша, и всякие диковины из переплетенных корней для Крепыша, и необычная пища для всех них.
Для Первого самым главным подарком было просто ее появление, но ему всегда доставался одинокий представитель летучего эскадрона мира, назойливо зудящий у него над ухом весь вечер. Только зудящий, к счастью — чувство юмора его мира все еще держалось в рамках благодушия.
И что бы все они там себе ни воображали, его личное общение с Лилит все еще не потеряло для нее своей привлекательности.
Каковую мысль Первый и принялся в ней поддерживать.