— Он меня ненавидит, а мне улыбаться? — набычивался Чужой.
— Да не ненавидит он тебя! — продолжал убеждать его Мой. — Ты просто всегда в стороне держишься, словно он тебе неприятен. А ты подойди, спроси у него что-то, он любит, когда его мнением интересуются — на меня же он не кидается!
— Так то — ты, — нехорошо улыбался Чужой. — Ты у него всегда в любимчиках был.
— Неужели ты не видишь? — удивлялся Мой. — Он — как водоем: отражает то, что в него заглянет. Под солнцем сверкает, под облаком тускнеет. Вон Она его боится — и он звереет, чтобы еще больше страха на нее нагнать. Ты ему хмуришься, как небо перед грозой — он тебе эту грозу и демонстрирует.
— А ты, значит, солнце? — прищуривался Чужой.
— Вот уж нет! — смеясь, пожимал плечами Мой. — Я просто показываю всем то, что хочу в ответ увидеть.
Паря над ними в невидимом состоянии, Первый только брови от изумления вскидывал.
Временами едва удерживаясь, чтобы не присвистнуть.
Чужой выражался короткими, отрывистыми фразами — как и все обитатели имитации макета. А вот в речи Моего не было и следа тех прямолинейных и беспрекословных догм, которые вбил им в головы Второй — она была несравненно богаче и ярче. В его словах слышалось глубокие раздумья, а в используемых образах просматривалась острая наблюдательность.
Мир, что ли, постарался? — задумался Первый. — Тогда в этом направлении нужно и продолжать.
И только на нем и сосредоточиться.
Но с главным посылом Моего Первый все же не согласился.
Не был Адам никаким отражением окружающего мира — скорее, в его детенышах отобразились две его собственные ипостаси. Первой, конечно, выплеснулась самая отвратительная — и воплотилась в Чужом.
Но не всегда он был бесконечно самовлюбленным эгоистом — вынужден был признать Первый, нехотя вспомнив, как еще в макете Адам таскал к ногам Лилит ворох за ворохом цветов, только лишь чтобы добиться ее ответной улыбки.
Вот эта лучшая часть Адама и сбежала от него к Моему.
Оставив после себя ностальгию по утраченной открытости чему-то большему, чем он сам, которая изредка прорывалась в абсолютно нетипичной для него привязанности только к одному из своих отпрысков.
Мой и миру явил свою ненасытную жажду всевозможных чудес — и неудивительно, что тот дал ему к ним доступ без всяких ограничений.
Летать, чтобы видеть все сразу, Мой, конечно, не умел, но он — единственный из всей компании Адама — с легкостью и удовольствием взбирался на любые деревья. Оттуда он мгновенно сбрасывал Чужому, мрачно созерцающему его проворные движения с земли, куда больше плодов, чем они когда-либо находили вместе с Евой.
Последовать за ним Чужой ни разу даже не попытался — судя по всему, его вполне устраивала роль носителя даров для Адама.
Когда тот находил их количество достаточным, Мой снова удалялся, бросая Адаму: «Что-то новенькое тебе поищу». В ответ на что Адам отпускал его благосклонным взмахом руки, сопровождая его многозначительным взглядом в сторону Евы.
Чужой, ни разу не дождавшийся от него даже благодарственного кивка, иногда уходил вслед за Моим. Но ему скоро наскучивало бегать от дерева к дереву, на вершинах которых Мой скакал с ветки на ветку ничуть не хуже тех рыжих зверьков с огромными пушистыми хвостами.
Временами он даже устраивал гонки с ними, то и дело разражаясь заливистым хохотом. Не видя причины его веселья, Чужой еще сильнее мрачнел и возвращался, сгорбившись, в имитацию макета.
Там он, как обычно, устраивался на самом отшибе поляны, привалившись спиной к дереву, замерев в полной неподвижности и только изредка бросая на остальных взгляды исподлобья.
Ни один из них никогда к нему не приближался. Эти попробовали было пару раз, но стоило им только направиться в сторону Чужого, как Адам вскакивал на ноги и разражался диким ревом, брызгая слюной и топая ногами — и Эти очень быстро выучили установленные им правила.
Тем более, что и Ева постоянно удерживала их от любого поступка, вызывающего неудовольствие Адама.
А Мой тем временем забирался все дальше.
Что совершенно не устраивало Первого.
Еще, глядишь, однажды на его стан наткнется, а потом что?
Парень он, конечно, смышленый и обходительный, но Адам ведь заявит, что это его демоны искушают. И кого — его любимца!
Войной этот лентяй на нас, конечно, не пойдет, усмехнулся Первый — но вспомнив свое отношение к Лилите и даже намеку на грозящую ей опасность, слегка подрастерял свою уверенность.
Одним словом, нужно было остановить Моего — и на дальних рубежах.
И не собственной рукой — к потомку навязанных ему обитателей мир проникся куда большим расположением, чем к своему непосредственному создателю.