Этими пустынями он и занялся. Разместить в них водоемы труда не составило, но они тут же высохли под палящим солнцем.
Пришлось укрыть их под поверхностью — что снова поставило перед ним вопрос, как указать двуногим, где они расположены.
Растительность в таких местах прижилась — после того, как он существенно удлинил ее корни — но жара убивала ее листья ничуть не хуже, чем холод.
Пришлось снабдить последние плотной оболочкой, удерживающей в них влагу — чтобы поддержать двуногих, пока они будут заняты поисками подземных резервуаров.
К модифицированной растительности тут же потянулась мелкая живность, набросившаяся на жизнетворную листву и оставляющая после себя обглоданные, неразличимые с полусотни шагов скелеты растений.
Пришлось обеспечить часть из них острыми иглами — как на тех, которые выжили в холоде — чтобы влаги хватило и дву-, и четвероногим.
Последнее решение стало предметом его особой гордости — притянутая сочными, мясистыми листьями живность одновременно становилась источником пищи для первородных.
Оставались еще участки планеты, где свет и мрак сменялись значительно реже, чем в других местах, а холод вообще не уступал теплу. Там перед ним встала прямо противоположная задача: замерзшая вода покрывала всю поверхность, куда ни глянь, а вот растительность исчезла полностью.
К его удивлению, несмотря на это, живность там осталась, самостоятельно, снова без его участия, изменив пищевую цепочку — он обнаружил в толстом слое замерзшей воды отверстия, открывающие доступ в водоемы, обитателями которых и питалась оставшиеся на поверхности создания.
Но из чего соорудить жилища для двуногих, он так и не придумал, как ни ломал себе голову — и также оставил эту задачу на потом. В конце концов, первородным понадобится какое-то время, чтобы обжиться в более благоприятных условиях — прежде чем осваивать и водные, и пустынные, и ледяные просторы.
Ему этого времени должно хватить, чтобы заняться последними более детально. Он лишь изменил окраску живности в вечном холоде под стать окружающей ее белоснежной равнине — чтобы двуногие сочли ее не менее безжизненной, чем жаркая пустыня, и воздержались пока от их изучения.
Разворот гор, чтобы гасить ураганные ветры, также незапланированно затянулся. Там он снова не удержался, не ограничился строго необходимой модификацией — разделил скалы узкими ущельями, в которых каждый звук множился, как между двумя холмами в макете.
А потом просто не смог оставить эти горы сплошными — выдолбил в них с десяток копий своей самостроящейся пещеры.
Чтобы они функционировали как следует, к ним нужно было подвести воду, и покончив с этим, он и там не смог остановиться и, махнув на спешку рукой, изменил напоследок русло части водных потоков, подведя их к краю скал, откуда вода обрушивалась сплошной стеной на расстилающуюся за горами равнину — с оглушительным ревом, с мириадами микроскопических брызг, окутавших стену воды плотной дымкой, и значительно более крупными, чем в макете, разноцветными дугами, висящими над ними …
Глава 4.4
За все это время он ни разу не вернулся к себе в башню, лишь в макет изредка наведывался — нужно было присматривать за первородной. Слово свое она сдержала — в некотором роде. Она пыталась рассказать своему спутнику об ожидающем их мире, но в подробности своего открытия не вдавалась. Собственно говоря, просто не успевала — всякий раз он перебивал ее. Все грубее и грубее.
Слушая их перепалки, Первый после Творца испытывал сложные чувства. От бесконечных «Я первый», «Я главный», «Я решаю» своего двуногого он мгновенно вскипал. Для него титул Первого всегда означал высокое доверие, разделенную ответственность и полную самоотдачу общему делу — вовсе не привилегии, как вообразил себе этот бездельник.
С другой стороны, последний был создан по его эскизам. Отнюдь не полностью проработанным, в отличие от образа его пары — и Первый после Творца прекрасно отдавал себе отчет в том, что несовершенство этого творения было делом его собственных рук.