И сейчас это несовершенство ставило под угрозу главный принцип, на котором базировалось создание первородных для заселения любого мира. Принцип, по которому был создан сам Первый. Принцип, согласно которому строилось все его последующее сотрудничество с Творцом.
Принцип равенства.
Если этот двуногий уже сейчас, в упрощенной версии своего мира, претендует на безусловное право принятия решений, оставляя их исполнение своей спутнице, что будет, когда он окажется на настоящей планете? Когда им потребуются титанические и совместные усилия, чтобы выжить на ней? Это вот этот, что ли, захочет изучить все ее уголки?
Ему же это все не нужно. Впрочем, не только ему. Первый вспомнил постоянное ворчание Творца, недоумение Второго, вежливые, но твердые отказы заказчиков от его предложений придумать что-то необычное для их будущих миров, разнообразить их, сделать их отличными от других… А теперь еще его собственное творение будет нос воротить от поистине уникального мира?
Первому после Творца уже вовсе не хотелось отдавать этот мир своему первородному — от воспоминания о разрушенном водоеме с цветами его до сих пор передергивало. На планете еще много чего можно усовершенствовать, а понятие кратчайших сроков вдруг показалось ему очень растянутым.
Он добавил игольчатой растительности в холодные участки планеты, а в жарких значительно укрупнил листья — пребывание в пустыне убедило его, что прямые лучи солнца создают для живых существ не меньший дискомфорт, чем лютый холод.
В пустыне, над подземными резервуарами, он свернул в шары некоторые виды растительности, утончил защитный покров на ней и дал ей высохнуть под солнцем, чтобы эти шары оторвались под ветром и катались по песку. Пусть живность за ними гоняется, а не скапливается в зоне комфорта и разнеживается в ней, как тот бездельник.
Бескрайние водные просторы уже тоже казались ему слишком пустынными — скорее отпугивающими, чем влекущими — и он разбросал в них небольшие островки суши. Высоко вздымающиеся над водной гладью, чтобы были видны издалека, и покрытые богатой растительностью, в которой он спрятал мелкую живность и такие же небольшие водоемы. Для постоянного обитания двуногих эти островки были недостаточно велики, но вполне могли послужить им источниками пополнения питьевой воды и разнообразия в пище на их пути с одного массива суши на другой.
Эти же холмистые островки подсказали ему возможное решение заселения ледяной пустыни. Он воздвиг там несколько высоких гор, пробив в одной из них — на пробу — вертикальную шахту, уходящую вниз, к центру его планеты. После создания последней ему так не терпелось приступить к ее обустройству, что он не стал дожидаться ее полного затвердения — и сейчас раскаленное, все еще полу-жидкое ядро планеты могло сослужить ему … вернее, его первородным хорошую службу.
Расплавленное вещество действительно начало подниматься по шахте к поверхности, растапливая замерзшую воду в окрестностях горы и давая надежду на появление в них растительности и живности.
А потом животворная субстанция затвердела на полдороге. Он расширил шахту — субстанция ринулась вверх, перелившись через выход из горы и похоронив под своим огнедышащим потоком малейшую возможность существования там какой бы то ни было жизни.
Он почувствовал азарт, которого не испытывал с момента поворота оси планеты. Все последующие изменения касались лишь ее поверхности, и его опыта вполне хватало, чтобы провести их на глаз. Сейчас же затрагивались ее недра, и правильное соотношение давления в них с длиной и диаметром шахты, а также оптимальное расстояние между горами с шахтами в их центре требовали детальных расчетов.
Первый после Творца отправился к себе в башню. Но оказался у ее входа — вспомнив в последний момент, что давно уже не наведывался к своим первородным, и решив побыстрее разделаться с рутинной инспекцией перед тем, как вплотную взяться за достойную его задачу.
Первородную он увидел сразу. Как и в первый раз, она стояла на самом краю макета, прямо у окружающей его густой стены растительности, и пристально смотрела на башню. Первый после Творца досадливо поморщился, уже прикидывая, как погасить ее не вовремя вернувшееся любопытство, чтобы выиграть еще немного времени на удовлетворение своего.
Если ее и удивило его внезапное появление из ниоткуда, она этого не показала. И не ринулась к нему со всех ног, как он ожидал. Она просто перевела на него напряженный, почти физически ощутимый взгляд — в который Первый после Творца сам вложил непреодолимое притяжение.