Она покачала головой, закрыв глаза и вскинув брови с видом отрешенного смирения. Затем вздохнула, вызвала на экране телефона панель набора номера и принялась быстро тыкать в нее пальцем.
— Ты, что, его номер помнишь? — не поверил я своим глазам.
— А ты нет? — Она, судя по ее виду, не поверила своим ушам.
— Не отвлекай меня, — строго напомнил ей я. — Говорить с ним я буду, чтобы без лишних охов и ахов — мы не знаем, сколько у нас есть времени.
Без вступления, однако, не обошлось — забыл я подчеркнуть, что прямо сразу буду с нашим оболтусом говорить. Татьяна установила телефон так, чтобы он видел на экране нас обоих — только лица и ничего больше — но, бросив мне: «О, поздравляю, освободился наконец!», он принялся забрасывать ее вопросами о том, как она себя чувствует, как сдала экзамен, что это за новая работа и когда она к ней приступает.
Я горько пожалел обо всех тех случаях, когда показывал ему — по его малейшей просьбе и проявляя чудеса эквилибристики, между прочим — еще ничего не помнящую о нас Татьяну.
Она умудрилась пространно отвечать на его вопросы, ни сказав ни слова по сути.
Отобрать у нее телефон я не мог — нечем было.
Попросить ее направить на меня телефон — тоже, во избежание других излишних вопросов.
Я даже пнуть ее онемевшей под путами ногой не мог!
Оставалось только внушать.
В смысле, попытаться. Безрезультатно — по всей видимости, нарушенное кровообращение и на работе мозга сказалось.
Я осторожно прокашлялся, проверяя, не онемел ли уже и язык с голосовыми связками.
— Татьяна, к делу! — бросил я сурово и коротко, чтобы случайно не испортить впечатление предательским фальцетом.
Сработало — то-то Стас всегда односложными приказами ограничивается. Татьяна с готовностью оставила нас с Игорем лицом к лицу, а он мгновенно настроился на серьезный, приличествующий моему сыну лад.
Выслушал он меня внимательно и молча, лишь изредка перебивая уточняющими вопросами. В той части, где речь шла о заговоре аналитиков — план наших мер по противодействию им он встретил, согласно и одобрительно кивая. Так же коротко, спокойно и без раздумий ответил он на предложение стать координатором наших действий на земле — чего-то другого от моего сына только Стас мог ожидать.
Одним словом, введение моего сына в ряды лучших представителей ангельского сообщества — под моим руководством, разумеется, и при условии беспрекословного выполнения поставленных мной задач — прошло в атмосфере краткости и полного взаимопонимания. Вот он — результат моей благотворной строгости с ним, когда Татьяна вместе с памятью потеряла и возможность квохтать над ним с утра до вечера …
В голове взорвался фейерверк боли. В огненных брызгах запульсировало: неужели я, забывшись в приливе гордости, случайно поделился с ней последней мыслью? А кулаком в мозг со всего размаха — это она у Стаса нахваталась? Мне, в конце концов, когда-нибудь объяснят, чему ее здесь обучали в мое отсутствие?
А, нет — это она меня всего лишь под стулом пнула, слава Всевышнему. И нога, как выяснилось, не до конца онемела. И мозг контакт с конечностями не утратил. Но вот пользоваться тем, что я не могу ей тем же ответить… В смысле, никогда не смог бы ей тем же ответить, даже если бы меня не связали.
Я укоризненно глянул на Татьяну — она произнесла одними губами: «Дара».
Известие о том, что нужно держать всю полученную информацию втайне от Дары, Игоря удивило. Что неприятно не удивило меня. Я передал ему соображения Стаса о недопустимости подвергать ее опасности в условиях невозможности обеспечить ее должной защитой — еле выговорил! И напомнил ему, со своей стороны, о тех совсем не давних временах, когда она свои мысли от него без малейшего колебания блокировала.
Убедил его явно второй аргумент. Он помолчал и — так и не найдя, что возразить — всего лишь поинтересовался из детского стремления оставить за собой последнее слово, что неужели, мол, даже Макс обеспечить ее безопасность не сможет.
Я ухватился за возможность мягко подготовить его к следующей неприятной новости. И он снова оказался на высоте — даже бровью не повел, услышав, что всем нам отныне будет резко ограничен доступ на землю. О неординарных выходах из этих ограничений я ему рассказывать не стал, чтобы он проникся всей серьезностью положения Дары. Он уловил мой скрытый намек на признание его способности справиться с такой же опасностью — и в глазах его даже тени паники не мелькнуло, только полное удовлетворение оказанным доверием.