Минуточку! У нее сомнения в отношении меня возникли?!
В отношении ее хранителя, который не один десяток лет — ежедневно и недвусмысленно — давал ей понять, что ничего важнее нее для него не существует?
В отношении ее мужа, который — даже перестав быть ее хранителем — совершил в родных пенатах чудеса героизма, чтобы заставить ее снова его выбрать?
В отношении отца ее сына, который …
— А что мне оставалось думать? — запальчиво прервала Татьяна бурный поток моего негодования. — На связь ты почти не выходил. И мне через Стаса запретил. Откуда мне было знать, почему ты молчишь?
— А спросить нельзя было? — прорвало преграду мое окончательно вскипевшее возмущение. — Сколько я тебе объяснял, что у людей все проблемы от того, что они не хотят о них говорить?
— Говори, — милостиво кивнула мне Татьяна. — И обрати внимание, что сегодня я говорила первая. Отвечала на все твои вопросы — и ни одного тебе не задала. Теперь твоя очередь.
Преграды я всегда сносил, играючи — слава Всевышнему, который предоставил мне массу возможностей руку в этом набить. Когда же преграды исчезали, весь мой безудержный напор, уже вошедший в родных пенатах в легенды, озадаченно оседал.
Что ей рассказывать? Главной причиной моей просьбы к ней повременить с общением было опасение, что нас могут подслушать даже в мысленной беседе, но кроме того, мне не хотелось посвящать ее в довольно унизительные подробности своего заключения.
Как меня допрашивали часами у внештатников — и я изворачивался, тянул время, выдавая распространения наших воспоминаний за свою инициативу, чтобы они не взялись память Татьяны проверять.
Как мне пришлось сдать им тайник в лесу, где мы с темным гением встречались — в надежде сбежать, когда меня показывать его поведут, схватить Татьяну и вернуться с ней на землю.
Как меня приковали наручниками к одному из внештатников, когда мы вышли в тот лес — и заставили пройти, в двух шагах и полном бессилии, мимо учебного здания, где Татьяна как раз отдел для работы должна была выбирать.
Как меня вышвырнули потом на заброшенный уровень — как мешок с мусором — и я в прямом смысле голову себе разбил о прозрачную стену, которой меня даже от той безжизненной пустыни изолировали.
Как я мысленно буравил эту стену час за часом и день за днем, чтобы хоть самый крошечный лаз в ней проделать — и она поддавалась, конечно, но так медленно, что — не найди я другого пути на свободу — похищать Татьяну из западни аналитиков пришлось бы Стасу, упаси Всевышний!
Как на меня постоянно сбегались смотреть другие отделы, как на особо яркий экземпляр в цирке уродов — и я откладывал момент своего освобождения, чтобы продвинуть-таки в ангельские массы нашу земную историю, уже конфискованную внештатниками.
Как Стас сообщил мне о полной утрате связи с Татьяной — именно в тот момент, когда она была в отделе аналитиков и в полной их власти …
Именно в этот момент лицо Татьяны мучительно исказилось, и с легким стоном она нагнулась вперед и спрятала его в руках.
Не выдержала моего рассказа, проникновенно подумал я. А мне, между прочим, пришлось его прожить! И это я еще ни слова не сказал о своих в ней сомнениях. Редких, коротких и безжалостно подавленных. В отличие от ее смакования своих.
Впрочем, это и к лучшему — незачем ей знать о совершенно несвойственных мне мгновениях слабости. Наоборот, самое время переходить к типично победному финалу моей истории: непринужденное преодоление прозрачной стены одной только силой воли, марш-бросок легкой поступью через пустыню к башне темных, молниеносный рывок из нее к учебному зданию, безукоризненное проникновение через заслоны внештатников вокруг него, освобождение ее из вечного рабства у аналитиков в последний момент …
Вот, кстати, нужно напомнить ей, что она меня после всего этого искусала. И намекнуть на то, что бы с ней было, если бы на моем месте Стас оказался …
— Так, слушай сюда! — отчеканил у меня в голове его голос. — И имей в виду: Татьяну я уже ввел в курс дела. И дал ей добро на любые действия, чтобы вбить тебе в башку, что нужно делать.
Святые отцы-архангелы, я знаю, что вы меня постоянно подслушиваете и реализуете обычно самые опрометчивые мои пожелания — можно отмотать время на сутки назад и поставить-таки Стаса на мое место в учебном здании?
— Не слышу «Так точно!», — отозвалось тяжелым рокотом у меня в голове, и вовсе не отцов-архангелов.
— Я слушаю, — коротко подумал я. Чтобы не нагрубить — всем внимающим.