— Что же Вы собираетесь делать? — нехотя признал я правоту Гения, вспомнив, сколько времени и сил понадобилось нам всем тогда, чтобы воссоздать всего одну человеческую жизнь.
— А вот на этот вопрос ответ мне дал наш дорогой Анатолий! — добродушно хмыкнул Гений. — Причем, уже давно. Несмотря на всю кажущуюся хаотичность и непоследовательность его мыслей и поступков, самым главным в нем является то, что он никогда не сдается. Не потому, что считает это правильным, не потому, что видит в этом какую-то пользу — он даже не задумывается, что можно поступить иначе.
— Будучи полностью согласным с первой частью Вашего определения, — сдержанно заметил я, — я все же не совсем понимаю, при чем здесь все остальное.
— Передавая ему вашу восхитительную летопись, — задумчиво, словно перебирая в памяти давние события, проговорил Гений, — и, разумеется, предварительно ознакомившись с ней — я считаю тот день началом своего пробуждения от долгого летаргического сна — я как-то спросил у него, как он намерен поступить, если эта таблетка памяти не окажет на нашу дорогую Татьяну желаемого воздействия. Никогда не забуду, с каким удивлением он глянул на меня в ответ — добавив, что тогда он просто заново завоюет ее. Позволю себе предположить без излишней скромности, что и мне такое по плечу — особенно сейчас, когда … хотел сказать, я нашел ее, но на самом деле она нашла меня, и отнюдь не без посторонней помощи. Ее появление на той встрече стало для меня полной неожиданностью — первое время я следил за каждым ее жизненным циклом, но потом обитателей в моем мире стало так много, что я потерял ее след и даже надежду когда-либо снова увидеть ее. Но она там оказалась — что окончательно убедило меня в том, что мы все же обрели самого нужного, самого надежного и самого верного союзника.
— Вы обещали мне показать его, — напомнил я ему.
— А я это уже сделал! — довольно хохотнул он. — Это — мой мир. Возможно, Вы обратили внимание на его отличия от других, но он абсолютно уникален и неповторим во всем. Он является результатом мечты, средоточием жизнелюбия, примером непокорности — и потому объектом ненависти наших оппонентов. Вы уже видели трагедию других миров, но самый первый удар был нанесен по моему.
Перед моих мысленным взором вдруг вздыбилась стена темной, как ночь, воды, несущейся на меня со свирепой яростью. Я невольно отшатнулся, но она уже ударила мне в лицо — и я потерял способность дышать, видеть, слышать, даже ощущать себя в пространстве. Потом, также внезапно, она оказалась позади меня — качающейся перед глазами картиной — и я понял, что она не достигла своей цели.
— Он устоял, — подтвердил Гений мою догадку, — и возродился, и даже укрыл от преследований тех, кому удалось спастись из других миров. Но не меня. Когда я проиграл, он не стал изливать на меня сочувствие и жалость — он меня выгнал, пока я не найду способ объединить ту нашу гантельку в исходный круг сосуществования противоположностей. И сейчас, когда ключ от этой загадки у меня в руках, он даже создал все необходимые обстоятельства, чтобы дать мне шанс решить ее, наконец.
— Какие обстоятельства? — снова потерял я нить разговора.
— Не будем торопиться! — дразняще не дал он мне поднять ее. — Следующий участок нашего пути к истине потребует от Вас еще больше сил, поэтому я оставляю Вас не отдыхать, а набираться их.
Глава 20.13
По правде говоря, я слабо себе представлял, что еще он может мне показать, что оказалось бы более впечатляющим, чем история Марины. Я перебирал в памяти одну увиденную сцену за другой, по привычке анализируя их, сопоставляя и выделяя главное в них — и все мои представления о Марине постепенно лишались всех столь раздражающих меня прежде противоречий и выстраивались в куда более стройную и логичную схему.
Ее одержимость человеческим родом становилась не просто объяснимой — глубоко понятной в свете того факта, что она стояла у самых его истоков. Стоило признать, что я уже и сам далеко не понаслышке, а из собственного опыта знал, насколько иррациональным является отношение даже ангелов к своему потомству — когда Татьяна и ее хранитель пытались изолировать своего отпрыска от моей дочери, разглагольствуя о ее дурном влиянии на него, они вызывали у меня буквально животную неприязнь, несмотря на то, что их намерения полностью совпадали с моими. У Марины же, по всей видимости, такое покровительственное отношение распространилось на всех людей и составило настолько глубинную основу ее личности, что его не смогли вытравить даже бесчисленные и регулярные чистки памяти.