Но я совсем не поэтому начал названивать Татьяне. И не для того, чтобы она попыталась продвинуть идею реорганизации системы образования для наших детей — кто молодого специалиста слушать будет? Но она могла дать мне фактический материал об успехах первого исполина в нашем сообществе в условиях экспериментального расширения базового уровня.
Могла — но, по-моему, даже не поняла, что я от нее хочу. Сообщила, что никакой системы оценивания знаний у них больше нет — как будто трудно было своими личными наблюдениями поделиться! На все вопросы она отвечала кратко, почти неохотно и меня выслушивала как будто из вежливости. В конце концов, у меня даже появилось подозрение, что земля для нее уже стала чем-то таким эфемерным и невероятно далеким, каким она раньше наше сообщество себе представляла. И я понятия не имел, что буду говорить Игорю, если это окажется правдой.
Исчерпав все законопослушные возможности, я потом даже к Максу обратился. Не сразу — хотя в отношении будущего Дары мы с ним точно на одной стороне баррикады стояли. Он и укрытие после провалившегося покушения на нее с Игорем не только для них, но и для моей Аленки организовал. Но ходатайство за них всех со стороны представителя темного течения вряд ли бы им хорошую службу сослужило.
Но я все же решился — после того, как уловил в мыслях Аленки отражение бурного воодушевления Дары от их с Игорем внезапно и резко участившегося общения с Максом. Дарино сознание всегда было для меня, не являющегося, к сожалению, ее биологическим отцом, закрыто, но девочки с самого рождения Аленки предпочитали мысленный контакт. «Так быстрее», — всегда говорили они.
Это и дало мне повод начать с Максом разговор о том давнем заседании нашей высокой комиссии, которое было созвано наблюдателями и — несмотря на все их старания заклеймить наших детей — закончилось решением о создании программы по их введению в наше сообщество. И сейчас, намеревался я напомнить Максу, сложились самые благоприятные обстоятельства для возвращения к этому решению и предложений по его практическому воплощению.
Наш разговор закончился, толком не начавшись — Макс немедленно окрысился и заявил, что мне стоило бы порадоваться и проникнуться глубокой благодарностью к тем, кто решил разгрузить меня от забот об Игоре — чтобы я мог «с облегчением вернуться в свой виртуальный заповедник», как он выразился. Больше говорить с ним мне было не о чем.
Контактировать с Мариной у меня тоже не было ни малейшего желания. Судя по ее вечно наэлектризованному виду, она также понятия не имела, что происходит у нас наверху — и я остался единственным ангелом в пределах ее досягаемости. Мудрый Киса везде, кроме их офиса, прятался от нее в невидимости, наверно, поскольку в первый же раз, когда я позвонил ей, чтобы узнать, нет ли новостей от Стаса, она обрушила на меня все свое раздражения каждым из нас — по списку. После доброго десятка попыток хоть слово вставить, я повесил трубку, и этот первый разговор оказался и последним. С моей стороны.
А потом я узнал, что Игорь уже работает на Стаса. Опять случайно — необычно яркая картинка в сознании Аленки внимание привлекла.
Мыслительный процесс наших детей виделся их отцам по-разному. Однажды мы с Анатолием и Максом даже обмен этим видением устроили, чтобы сравнить работу сознания подрастающего поколения.
Мышление Игоря, естественно, напоминало движение громадных водных массивов — однако, в отличие от любимой среды его родителя, массивы эти двигались не беспорядочно, а явно осознанно меняя окружающий их рельеф.
Дарино сознание превращало каждый уголок этого рельефа в истинно райский сад — покрытый диковинной зеленью и цветами, наполненный всевозможными красками и ароматами и прямо звенящий полнотой жизни.
У меня еще тогда мелькнула мысль, что Дара с Игорем прямо идеально дополняют друг друга — судя по мрачному виду обоих, у Анатолия и Макса тоже.
А вот у Аленки мысли выглядели, как маленькие разноцветные песчинки, которые тоже постоянно перемещались, складываясь, как в калейдоскопе, в фантастические узоры. Первое время ее жизни я от них просто оторваться не мог, но потом постепенно привык и реагировал уже только на необычно быстрые повороты этого ее калейдоскопа.
В тот день он завертелся, как сумасшедший. Изображая что-то вроде салюта — сотни разноцветных, взлетающих вверх шариков и разлетающихся там во все стороны уже тысячами более мелких, но более ярких точек. Первой мыслью у меня было спросить ее, что случилось, но Аленка очень не любила, когда «подглядывают», как она говорила — она всегда сама показывала мне то, что хотела — и я принялся терпеливо расшифровывать увиденное.