— О ком речь? — озадаченно перебил меня Гений.
— О Марине, — с Чувством невероятно неловкости напомнил я ему.
— А! — с облегчением отозвался он. — Мой дорогой Макс, я искренне тронут Вашей душевной заботой, но давайте вспомним ту аварию, о которой Вы мне рассказывали. До тех пор, в каждой ее жизни несчастный случай возвращал ее в исходную точку — и осечку он дал только в этой. Во многом благодаря вам, и затем ее защита только усилилась — согласитесь, после аварии прошло уже много лет, и повторов ее больше не было.
— Если Вы имеете в виду ее хранителя … — не хотелось мне верить в такую легкомысленность.
— И его тоже, — то ли опроверг, то ли подтвердил он мои сомнения. — Нисколько не умаляя его твердое намерение реабилитировать себя после допущенной в ее прошлой жизни халатности, замечу все же, что он — это защитный костюм, который прекрасно предохраняет человека от неблагоприятной внешней среды, но отнюдь не надевает сам себя на него.
— Люди меняются, — все еще не сдавался я, — и строптивость Марины …
— … прекрасно знакома руке, надевающей на нее этот костюм, — рассмеялся он. — Поверьте мне, во всей вселенной нет ничего, равного этой руке по убедительности — даже мне временами не под силу ей противиться. Но я благодарен Вам за этот вопрос — он дает мне возможность перейти к … нет, не волнуйтесь, не поручению, а моему последнему напутственному слову — о вашей безопасности.
Я насторожился. Откуда может исходить угроза мне здесь — в условиях полной изоляции?
От моих светлых, с позволения сказать, сослуживцев — после всех его разговоров о верных и преданных общему делу соратниках?
Из нашей цитадели — после заявления ее главы о моем грядущем назначении их главным представителем на земле?
С земли — после предоставления мне хода туда только в случае начала там самой настоящей катастрофы?
— Я не Вашу личную имел в виду, — развеял мои сомнения Гений, одновременно добавив, похоже, к моим координаторским обязанностям функции экстренной службы спасения. — Я все еще надеюсь, что до моего возвращения вам всем не придется предпринимать никаких решительных действий. Но наши оппоненты — настоящие профессионалы в провокациях и психологическом давлении. Если они только заподозрят в вас двойную игру, они могут попытаться взять вас на испуг — а Вы не хуже меня знаете, что существует только одна вещь, представляющая реальную угрозу для всех нас. Вы и наш дорогой Стас, я уверен, не поддадитесь давлению, а вот насчет Анатолия — в отношении Татьяны — и наоборот я допускаю некоторые сомнения. Поэтому ставлю в известность Вас, а Вы при необходимости передадите остальным — на время моего отсутствия аннигилятор больше никому не страшен. Кроме тех, разумеется, кто пустит его в ход — я перевел его в режим реверса. Так что до моего возвращения вы полностью и абсолютно бессмертны — используйте этот факт мудро.
С этими словами он исчез. Не стану скрывать, что я испытал облегчение — ответить я все равно ничего не мог. Причем, потрясло меня отнюдь не приобретение полного — хотя и временного — бессмертия, а абсолютное отсутствие отличия его от обычного частичного.
Нетрудно себе представить, что первой возродившейся у меня мыслью были мои обязанности. Которые ясно и недвусмысленно продиктовали мне решение оставить последнюю информацию Гения при себе. Передавать ее моим, с позволения сказать, соратникам было верхом безрассудства — полное отсутствие элементарной самодисциплины у них вполне могло подтолкнуть их — без всякой провокации со стороны правящих тиранов — на любую экстремальную выходку, а распылитель в режиме реверса ударит по сотрудникам нашей цитадели.
Закрыв вопрос неуместных откровений, я по несколько раз в день проверял, не открылся ли доступ на землю. Сами попытки отвлекали меня от тягостных мыслей о том, что родители юного стоика все еще не владеют информацией не только об очередном подарке Гения, но и о реальной угрозе жизни их сына. Постоянный же результат всех этих попыток приносил мне некоторое скоротечное успокоение — раз во мне нет надобности, значит, там все хорошо.
Пребывая, в отличие от меня, в блаженном неведении, Татьяна и ее хранитель — не говоря уже о карающем мече — определенно воспряли духом от отсутствия Гения и — со всем пылом изголодавшихся на диете любителей фастфуда — вернулись к своей типичной манере поведения. Типично мелочной, примитивной и эгоистичной, я бы сказал.
Если бы они не направляли свои выходки на меня, я бы вряд ли их заметил — как, впрочем, и все прочее, происходящее в офисе. Мое пребывание в нем начало делиться не на дни, а на периоды времени от одной попытки телепортироваться на землю до другой — от крушения надежд до их возрождения. И все проблемы ее светлых, с позволения сказать, радетелей показались мне на этом фоне еще более банальными и плоскими.