Несмотря на полную невидимость тела, зверьки его учуяли — вскинув головы в его сторону и угрожающе заворчав. Лилит, возле которой они, как всегда, устроились, рассеянно подняла руку и почесала одного из них за настороженно наставленными ушами. Первый тоже не шевелился, замерев в нескольких шагах от нее — и зверьки постепенно успокоились, опустив головы на вытянутые перед собой лапы и прикрыв глаза.
Вокруг них снова повисла тишина. И темнота — даже как будто потеряв счет времени в макете, Первый каким-то образом снова очутился на планете ночью. И отнюдь не только для проверки тела, как вдруг кристально ясно понял он. Где-то в самой глубине своего сознания он надеялся снова услышать ее зов и явиться ей воочию. Чтобы попрощаться. И сообщить, что ее тугодум уже практически в пути. К ней. Может, она снова ему, Первому, на радостях на шею бросится. Чтобы снова утопить его в своей ликующей полноте жизни. В последний раз.
Но она сидела, обхватив колени руками и закинув голову к звездам — и молчала. Только переводила взгляд с одной светящейся в небе точки на другую с выражением полной отрешенности на лице. Больше ничего в ней разглядеть он не смог — никаких пышных украшений на ней не было, но она почему-то надела его брошенную в поспешном бегстве тунику, полностью скрывшую ее фигуру.
Ну вот, похоже, она уже полностью освоилась и помощь ей больше не нужна, подумал он, старательно обшаривая закоулки своего сознания в поисках удовольствия от этой мысли. Получалось не очень. Он решил задержаться, пока она не заснет — чтобы как можно лучше запомнить это светящееся в звездной ночи лицо.
Лилит просидела до самого утра — пока в светлеющем небе не растаяла последняя звезда. И только затем опустилась на землю — прямо там, где сидела и уткнувшись лицом в согнутую в локте руку.
Первый вернулся к себе в башню, так и не найдя в душе ни удовольствия, ни удовлетворения. Он создал слишком сложный мир даже для пары первородных. Взвалить его на плечи одного из них, причем более слабого … Он вспомнил руки Лилит, дрожащие под тяжестью плодов …
Нет, сегодня баланс будет восстановлен, две созданные друг для друга половины соединятся, сообразительность дополнится физической силой и под непосильный для хрупкого совершенства груз будет подставлено надежное плечо. Даже если придется гнать это плечо к совершенству пинками.
Сегодня он не будет осторожничать и деликатничать. Сегодня он покажет этой постоянно валяющейся на земле бестолочи Лилит, бродящую в макете с выражением острого любопытства на лице, затем — пошагово и по несколько раз — дорогу, ведущую от водоема к его башне, затем — снова Лилит, замершую в ожидании чуда на границе макета, и напоследок — самый впечатляющий ее образ: шедевр творения, выходящий из необъятных водных просторов …
Первый выбрал самый короткий путь к обычному лежбищу ее тупоголового спутника. Чтобы как можно быстрее выполнить свой долг. И чтобы не передумать. И пошел он по нему широким, размашистым шагом, не слишком заботясь о скрытности, которую ему вполне уже обеспечивало новое тело …
… и замер, как вкопанный, на самом краю поляны с водоемом.
Глава 7.6
Первородный, конечно, оказался именно там, где он и ожидал его увидеть. И даже в той же самой, неизменной своей позе. Но он был там не один.
У Первого мелькнула шальная мысль, что от необычной физической нагрузки у него в глазах двоиться начало — до такой степени второе существо походило на первородного: те же золотистые кудри, правильные черты лица и выражение полного довольства на нем.
И все же они не были полностью идентичны — как будто кто-то попытался копию с его эскиза сделать. Волосы у второго существа были существенно длиннее, плечи уже, руки и ноги меньше, овальное лицо заострялось к подбородку и казалось почти прозрачным — крепкий здоровый румянец первородного словно светился на этом лице изнутри.
И это определенно была его пара — на что однозначно указывали ее формы. Весьма далекие от совершенства, с точки зрения Первого. Если бы перед ним поставили задачу создать сходную версию обитателей какого-то мира, он бы никогда не наделил первородную такими широкими бедрами, тяжелой грудью и вообще чрезмерными, непропорциональными излишками плоти. Не говоря уже о выражении немого обожания, с которым это существо взирало на его первородного, сидя возле его развалившейся, как всегда, на земле фигуры.