— Да подожди ты! — оторопела я от такого неожиданного энтузиазма. — Так быстро дела не делаются. Нужно найти серьезную организацию, составить бизнес-план, подготовить технико-экономическое обоснование проекта …
— Судя по всему, по образу и подобию пустило куда более глубокие корни, чем я предполагал, — бросил он с досадой куда-то в сторону. — И винить в этом некого. Кроме тех, кто позволил этому свершиться. Хорошо, я понял, — произнес он снова в трубку. — дай мне знать, когда моя помощь потребуется.
— Куда? — возмутилась я — опять сидеть и гадать, куда он пропал? — Ты мне лучше скажи, где изображения хоть какой-то живности? Или она действительно от кистеперых рыб произошла, когда те из моря выползли?
— Какое удачное название! — хмыкнул он. — И снова — и да, и нет. Из водных недр действительно много чего на землю полезло, когда я их подсолил — еле назад загнал, но на суше животные … почти все были созданы до этого.
— Что ты сделал? — Я даже головой потрясла — когда это мы успели на кулинарию переключиться? — И что значит — почти все?
— А у меня здесь неожиданно соавтор появился — очень изобретательный, — загадочно бросил он, и, явно спохватившись, заговорил быстрее: — А что до водных просторов — так между сушей они должны быть плотнее, чтобы средства передвижения поддерживать. Тебе никогда не хотелось путешествовать по воде? — закончил он неожиданным вопросом.
— Ну, если на океанском лайнере на пять палуб и на пару сотен пассажиров, тогда еще можно, — усмехнулась я и остановилась — трубка издала какой-то невнятный звук. — Хотя все равно — и долго, и скучно, неделями одна и та же картина перед глазами. А вот как-то рискнула на плотах по реке с порогами сплавляться, — содрогнулась я от единственного воспоминания, — так такой беспомощной я себя в жизни не чувствовала. Так что спасибо, нет, больше не надо — человек на земле рожден и по ней и перемещаться должен. Хотя, — с удивлением поправилась я, — не совсем — летать я, например, люблю.
— Летать?! — выдохнула трубка. — Как?!
Ну, понятно — планетами мы в космосе мизинцем жонглируем, а об элементарном самолете слыхом не слышали.
Я выслала ему фотку самого крупного из нашего рекламного буклета.
— Вот это летает?! — обдало меня из трубки самым глубоким недоверием. — С людьми внутри? Оттуда же ничего не видно! Как это вообще может летать?
Я послала его в библиотеку. Или в Интернет. Или к Тоше — его, кажется, признали единственным достойным собеседником на технические темы?
А людям, чтобы самолетом пользоваться, совершенно необязательно принципы его действия знать.
И видно из него все отлично — если возле иллюминатора сесть.
И вообще — я о животных спрашивала!
Напросилась.
Опять весь следующий день фотки, вместо рабочих документов, изучала.
Уж больно они интересными оказались — прямо с самых первых.
На них были изображены явно доисторические животные: огромные, лохматые, клыкастые и шипастый — и прорисованные куда лучше всех тех картинок, которые я в музеях и школьных учебниках видела.
Потом пошли более знакомые образы — коты, собаки, почему-то очень много кроликов, но на каждой мордочке напрочь отсутствовало умилительное выражение домашних питомцев. Я прямо увидела их в тех самых джунглях — совершенно самостоятельных, ни в чем не зависящих от человека и позволяющих ему контакт с собой исключительно по своей доброй воле.
Более крупных животных и птиц почему-то не было, а вот рыб — полно. Даже кит нашелся — в окружении светлячков. Эта картинка очень красивой оказалась, хотя зачем планктон светящимся делать — я так и не поняла.
Одним словом, на ежевечерний запрос из вопросительных знаков я совершенно искренне ответила значком с поднятым большим пальцем.
— А что это значит? — озадаченно поинтересовался крайне избирательный любитель зоологии.
— Это значит, что просто здорово! — пояснила я. — Только почему так мало?
— Понравились? — опять засочился его голос полным довольством собой. — Какие еще прислать? Ушастых?
— Почему? — удивилась я. — Я имела в виду, что сейчас на земле намного больше разных видов. Наверно, они действительно сами от низших форм к высшим развились. И люди, между прочим, очень многих приручили — вот кролики, например, с нами испокон веков живут, но, в основном, в деревне, я их живьем ни разу не видела.
— Странно, — озадаченно протянул он. — А вот такой?
Этот рисунок был явно новым, хотя изображал другого древнейшего спутника человека.
— О нет! — рассмеялась я. — Была я как-то на ипподроме. Дали мне по первому разу лошадку посмирнее. Так мы с ней полчаса каждая своим делом занимались — я ручник искала, чтобы ее с места сдвинуть, а она ближайшие кусты начисто обгладывала. И расстались в полном согласии — она к настоящему всаднику поскакала, а я к машине бегом побежала.
— У тебя нет никакого зверька? — спросил он с непонятным разочарованием в голосе.
— Был, — коротко ответила я. — Пес. Парень был с характером, веревки вить из себя не давал, но на защиту вставал при любом косом взгляде — одним словом, лучший друг, как у нас собак называют.
— А почему сейчас нет? — продолжал допытываться он.
— А они меньше людей живут, — с неожиданной для себя резкостью отрезала я. — И уходят. Оставляя людей одних. Больше не хочу.
В трубке повисла пауза. Очень долгая.
— Ладно, — прервала я ее, пока она тягостной не стала, — с животными понятно. А где люди?
— Ты хочешь увидеть людей, созданных для этого мира? — медленно, чуть ли не по слогам произнес он.
— Да кто же не хочет оригинальный портрет Адама увидеть? — попыталась я шуткой сбить накатившую на меня волну напряжения. — А чего — нельзя, что ли?
Телефон снова пискнул — и с его экрана на меня глянуло человеческое лицо.
У меня зубы сами собой сжались. Знакомый был образ — в целом, весьма напоминающий тот, что был запечатлен на бесчисленных полотнах старых мастеров.
Глава 13.17
Те же белобрысые кудри, миловидная физиономия, взгляд теленка, ждущего, кто бы веревку у него на шее в руки взял и повел бы его под теплый кров и к полной кормушке, сутулые плечи, прямо намекающие на готовность к покорности и смирению.
На этом рисунок и остановился, но воображение с легкостью продолжило его — сжавшейся, словно в ожидании удара, фигурой с безвольно опущенными руками и уже чуть согнутыми в коленях ногами.
Но этот же еще и красавцем писаным оказался!
В глазищами в пол-лица, как в японских мультиках, здоровым румянцем во все щеки, кокетливыми ямочками на последних и губками бантиком.
Идеальный образ для рекламного баннера — пока он там в неподвижности застыл.
А в жизни — стоит хоть одному мускулу шевельнуться, и перекашивает всю эту идиллическую гармонию, расползается она по швам. И сразу в глаза бросается безвольный подбородок, капризные складки в уголках губ, брови, готовы мгновенно сложиться в недовольную гримасу и полный самолюбования взгляд.
— Нравится? — понеслась до меня из трубки очередная волна напряжения. Усиленная.
М-да, говорят, автор самого себя в той или иной мере в свои творения вкладывает — этот вот так, что ли, свою сущность представляет? Физиономию его не видно, но судя по голосу — комплиментов ждет.
— Впечатляет, — ограничилась я минимальным. — Такому хорошо в благотворительности работать — пожертвования от зрелых дам рекой потекут. Не хочу критиковать руку художника, — сочтя дань объективности более чем достаточной, вернулась я с облегчением в привычной себе прямоте, — но пейзажи и животные получились лучше.
На той стороне трубки опять раздался невнятный звук — то ли подавленного негодования, то ли сдержанного смешка — но напряжение резко спало.