Ангел мой
Софья Андреевна, кутаясь в шаль, подошла к небольшому оконцу. На улице уже совсем темнело. Небо, разбросав серые облака по своему пространству, освободило из их плена только яркий месяц.
– Как ярко светит месяц, – сказала она тихо и задумчиво, – значит, снег больше не пойдёт.
– Куда ещё? Целый день мело, – проворчал старый сторож, в видавшем виды тулупе.
Он поднёс ей лёгкий сак из бархата, подбитый ватой с небольшим воротником на меху.
– Ох, барыня, барыня, кто же у нас, да в зиму одёжу такую носит? Не уж-то у вас, там, в городах, так ходят и не мёрзнут. Вот и Григорий Николаевич, сердечный, всё в шенэлку закутается, бывало, а она что? А какой человек был! Эх, горемычный. А всё одёжа виновата.
– Не ругайтесь дядечка Митрофан, – остановила добродушные причитания старика Софья Андреевна, надевая на голову такой же бархатный, отороченный мехом капор, – я же наперёд знаю, не дадите мне в дороге замёрзнуть.
– Ото, как-же! Конечно, не дам. Я вон и тулуп отогрел, пока вы с детишками возились.
Вложив в тёплую муфту худые, прозрачные ладони с тонкими длинными пальцами, Софья вышла из тёплой избы. Митрофан помог ей сесть в сани и укутал в длинный тёплый тулуп, пахнущий овчиной, перед этим накинув на капор тёплую шерстяную шаль. Проверив, хорошо ли он укутал барыню, сам старик взгромоздился на передке.
– Барыня, ноги, ноги-то побереги. Спрячь под тулуп, всё теплее будет. Ну, с Богом, поехали до дому.
Старенькие с крытым верхом сани скрепя скользили по упругому снегу. Тишину тёмного вечера нарушало фырканье лошади, да редкие крики Митрофана, требующие лошадку двигаться быстрее.
Софья любила такие поездки. Когда под полозьями санок скрипел снег, создавая свою тихую мелодию, а над головой сверкало яркими звёздами небесное покрывало. Мороз щипал щёки, нос, но укутанной добрым стариком Софье было тепло и уютно.
– Барыня, Софья Андреевна, приехали, – сквозь сладкую дрёму послышался голос Митрофана.
Сани остановились у добротного дома с мезонином. Через щелку массивных ставней пробивалась полоска света. Митрофан только помог Софье сойти с саней, как дверь открылась и показалась укутанная шалью и ещё сверху пушистым платком полная кухарка Пелагея, которая сдёрнув с себя пуховой платок, ловким движением накинула его на плечи Софьи Андреевны.
– Ну, что с вами поделать, горе вы наше! Ну, сколько можно ругаться на вас, барыня? Есть же тулуп. А вы всё раздетая, да по морозу, да в санях. А валенки на что?
– Пелагеюшка, милая, а ты не ругайся. Меня Митрофан достаточно кутает. И печь в избе хорошо топит. И мне и детишкам тепло и сухо. А ещё он нам отвар даёт из трав. Забавный такой старик, право, – улыбаясь, Софья скинула с себя лёгкое пальто и вошла в небольшой каминный зал, обустроенный под английский манер, не забыв всё же накинуть на плечи большой плотный пуховой платок.
– Сонечка, зря вы, милая не бережётесь. Больно холода суровые настали, – еле молвила лежавшая на удобной кушетке старая барыня.
На ней был одет чепец поверх которого накинут тёплый платок. Ночную мягкую сорочку из фланели скрывал тёплый шерстяной халат. И сверху старушку покрывал шотландский и тоже шерстяной плед. Кушетка стояла недалеко от камина, который пожирая ярким пламенем дрова, одаривал комнату слабым теплом.
– Как вы сегодня, Анна Константиновна? – спросила Софья, присев рядом и взяв в свои руки по-стариковски сухую холодную ладонь, – сегодня у вас теплее.
– Что ты, Софочка, я всё так же мёрзну, да и не согреюсь, поди уже. Дай Бог до весны бы дотянуть. Знаешь, не хочется в ледяную землю ложиться. Весной-то лучше. Всё не так холодно.
– Анна Константиновна, милая, ну, что вы право, опять за своё. С кем меня хотите оставить? Как я одна, без вас?
– А всё камины ваши, – поправляя одеяло хозяйки, свисавшее с постели, – бурчала Пелагея, – дров не напастись, а толку от них мало, вот и маетесь на кушетках, а нет, чтобы в своей комнате, да на своей перине.
– Пелагеюшка, Анна Константиновна, который раз говорила, что ей здесь лучше дышится, – Софья Андреевна, присела в кресло у камина и протянула к огню руки, согревая их, – да и хорошо тепло идёт, смотри, как дровишки трещат.
Анна Константиновна улыбнулась, глядя на Софью.
– Софочка, ты меня слушать не хочешь, а я тебе опять скажу. Завещание ты знаешь, уже у поверенного. Как продашь имение, пусть и не дорого его возьмут, но всё же, Николенька мой так… Николай Петрович, завещал, значит, так тому и быть. Вот, продашь и возвращайся к своим в Петербург. Негоже тебе молодые годы на пустое тратить.
– Вы только не переживайте, дорогая Анна Константиновна. Скоро уже весна Вместе, как и раньше было её встретим. А летом вы наварите варенье из земляники.