Ах ты, боже ты мой, святая правда, не в бровь, а в глаз! Прогрессирует заболевание, прогрессирует. И Анечка в последнее время говорит совсем слабо, уже, кроме него, никто ее не понимает, да и понимать там почти нечего, не хочет говорить, неинтересно ей стало…
«Симптомы поражения нервной системы следующие, – продолжал неумолимый доктор. – Тремор пальцев рук (тремор, не удержать!), нарушение координации движений, судороги, эпилептические (помилуй нас, Господи!) припадки, нарушения глотания и дыхания (кислородная подушка всегда рядом), потеря речи и других освоенных навыков (да уж вроде говорилось, сколько же можно, помилосердствуйте!), нарушения памяти и мышления, снижение успеваемости в школе (какая школа, о чем вы, индивидуально учителя ходят, не дай бог отметку не ту поставить), нарушения поведения, раздражительность, депрессия».
Да, все точно, все один в один, как в учебнике написано! Профессор, светило из мировых, осматривавший Анечку, потом сказал через переводчика:
– Классическая картина заболевания у вашей дочери, просто хоть в университете выставляй!
Ну как было такое стерпеть, никак невозможно… Вскипела кровь у Андрея Сергеевича, ударила в сердце, ослепила. Бросился он на доктора скотского, едва башку не снес, хорошо, охрана отбила, был бы скандал на весь мир. Ну, а так, по мелочам, навалял, конечно: глаз подбил, челюсть вывихнул, синяков насажал по всему телу. Но ничего, сунули в зубы триста тысяч – и гуляй, светило, будь довольно, да за языком следи, за базар отвечай, тут тебе не гейропа позорная, тут люди серьезные, вопрос жизни и смерти, Анечки ангела жизни.
Но самое главное еще успело сказать побитое светило, злобно сверкая единственным неподбитым глазом и теребя в руках пакет с деньгами, сказало напоследок, чтобы уж окончательно жизнь отравить:
– Поражение клеток нервной системы при подобном типе заболевания постоянно прогрессирует и вызывает нарушения, несовместимые с жизнью. Обычно такие больные живут пятнадцать-двадцать лет.
Пятнадцать-двадцать! А его Анечке уже десять исполнилось… Что же это выходит, остался им от силы всего десяток лет, а потом что?
Ох, как он упал тогда на постель, как заплакал! Завыл в голос, не стесняясь никого, ни охраны, прислуги, ни докторов, в растерянности обступивших его и не знающих, как помочь… Думал тогда, умрет от разрыва сердца, от боли, от приступа жалости и любви. Но не умер. Видно, крепким оказалось толстостенное сердце чиновника, устояло, только горечью наполнилось до краев, горечью и болью. И горечь эта теперь преследовала его везде и всюду, куда бы ни шел, на что бы ни смотрел.
Дурак из подчиненных, видя ужасное его состояние и желая подольститься, сказал как-то, хватив лишку на новогоднем корпоративе:
– Да что вы, Сергей Андреевич, беспокоитесь так ужасно. Наделаете себе еще детишек, человек вы молодой, крепкий. Только свистните, вам любая даст…
Ну, с этим он, конечно, церемониться не стал, отвел душу: бил до полного остервенения, до неподвижности. Из того уже и дух вон, голова, как у петуха, болтается некрасиво на вялой бледной шее из стороны в сторону, зубы сквозь разорванную губу весело скалятся, а Андрей Сергеевич все мордует его, все пинает по ломаным ребрам. Ну, тут уж никто вмешиваться не стал, дураков нет. К тому же разборка между начальником и подчиненным, значит, дело корпоративное, внутреннее, и Андрей Сергеевич в своих правах, пусть поучит дурака немного. В общем, подождали, пока сам остынет да в сторону отойдет, а после уже и унесли тело в неизвестном направлении. Куда этот идиот потом делся, он не интересовался, это дело службы охраны, они там все разрулят как надо. Надо – в больницу устроят, нет – так со святыми упокой, Даниловское кладбище и пенсия семье по утрате кормильца.
Нет, этим эпизодом он совсем не гордился, нечем, прямо скажем, было тут гордиться. Как начальник он не на высоте оказался, потерял самообладание. Обычно, конечно, ничего такого он себе не позволял, чтобы авторитет не подрывать и страх нижестоящих. Боятся-то не тех, кто до смерти избивает, боятся тех, кто может избить, да не бьет почему-то. Угроза страшнее ее исполнения, так-то, и хорошо бы запомнить это всем молодым российским чиновникам, которые хотят подняться до самых вершин…
А дочка тем временем спала, дышала ровно, спокойно. Ну и слава, ну и хорошо. Пять, шесть, восемь лет у них еще есть, а там поглядим, может, медицина изобретет лекарство необыкновенной силы и спасет нас, спасет от неминуемой гибели. Очень он теперь верил в медицину, и немудрено – больше верить не во что было…