Огонь возжегся в его сердце, огонь скорби и отчаяния, и отшатнулись от этого огня демоны мрака, и отпустила цепкие лапы сама смерть. Освобожденный, наконец оторвался он от бренного, изъязвленного тела своего, раскрыл усталые крыла, вознесся ввысь, туда, где сияли далекие звезды, где ждал его вечный небесный дом, – и с маху ударился о фальшивое стекло небосвода. Ни ангелу, ни архангелу, ни Силам, ни Престолам, ни Началам – никому не было прямого пути от сфер земных к сферам небесным, только лишь сквозь адскую воронку – жгучую, мерзлую, убийственную. Но он не смирился… Снова и снова поднимался он, и бился о невидимую преграду, и ломались крылья его, и летел с них звездный пух и застывал в небесах, и, кровавая, восходила в молчании луна. Он бился и бился, взмывал и падал, и умирал от ударов, и возрождался вновь. И жег его сверху небесный огонь, и палил снизу адский мрак, но снова и снова поднимался он, чтобы снова упасть.
– Я не остановлюсь, – говорил он себе. – Погибну, но не оскверню себя больше прикосновением к преисподней… Они не выдержат. Они уничтожат меня. Что ж, это и к лучшему. Этого я и жду.
И снова, в последний уже раз взлетел он к прозрачным небесам. И, поднимаясь, набрал такую скорость, которой не видели до того ни ангелы, ни архангелы, ни ракеты, выходящие на околоземную орбиту. И с маху ударился он грудью о купол, ударился страшно, чудовищно, так, что не выдержал даже бессмертный дух, и его разнесло, разнесло окончательно – на молекулы, атомы, нейтрино и бозоны.
И тогда случилось так, как он хотел, и он увидел свет, вечный, бесконечный, свет любви и жалости, на который летел он и который летел к нему. И в этот миг, миг последний, прощальный, он увидел Бога и упокоился на груди его, как и миллионы его детей до и после…
Рубинштейн пришел в себя, стоя на голом полу, – сам голый, безвидный, лишенный тела и все же сущий. Он знал, что и пол, и стояние, и даже невидимое тело – это всего лишь остатки покореженного человеческого сознания, ничего этого нет и быть не может, есть лишь дух, бессмертный, бесконечный, неуничтожимый – и уязвленный до крайней степени, навеки застывший, не желающий более ни знать ничего, ни чувствовать, ни стремиться. Отныне он желал быть один в вечной пустоте, желал скрыться среди далеких звезд и дальних галактик, забыться, забыть обо всем, даже и о самом себе, наконец.
Он не был уже Рубинштейном, был просто ангелом пригляда, впрочем, и им теперь он тоже не был, ибо миссия его была закончена, завершена, провалена. Вот оттого не поднимал он глаз от полупрозрачного, созданного его же собственным воображением пола, где не стоял он, а утопал в котором от стыда и безнадежности. Стоять так он мог до скончания веков, которое неизвестно теперь, когда еще случится. Но, однако, несмотря на всю скорбь свою и отчаяние, он чувствовал что-то, улавливал какой-то белый шум, непонятную вибрацию вселенной. Не выдержал, поднял глаза, взглянул в ту сторону, увидел ответственного ангела – того самого, кто снаряжал его в прошлый раз.
– Ну-ну, – сказал ответственный утешительно, – с кем не бывает… А я, между прочим, к тебе по делу.
– Уйди, – попросил его Рубинштейн. И добавил еще совсем земное, совсем человеческое. – Пожалуйста…
Голос его дрогнул, но ответственный, конечно, не знал сострадания – на то он и ответственный.
– А я вот не шучу, – сказал он. – Возвращаешься на землю. Есть новая миссия. Важная, решающая.
– Нет. – Рубинштейн уже не глядел на него, остыл, потух. – Хватит с меня миссий, довольно – важных, неважных. Ничего не хочу.
– Это приказ, – сказал ответственный, голос его загустел, дрожал в ушах барабаном. – Приказ, понимаешь?
Рубинштейн понял… готов уже был привычно дрогнуть перед волей сфер, склонить голову, покориться. Но тут он случайно заглянул внутрь себя и увидел, что нет в нем ничего, что заставило бы его повиноваться. Он, рядовой небесной армии, какими-то неведомыми силами освобожден был от необходимости подчиняться теперь приказам. Это не удивило его – наверное, таковы последствия пребывания в человеческом виде. Свобода воли, кажется, так это называется, и дается людям от рождения, а изредка, как некий вирус, перемещается и на ангелов. Благословение это или проклятие, он не знал… Нет, лукавил, все он знал: разумеется, проклятие. Человек в саду эдемском своеволием заслужил изгнание и смерть. Люцифер восстал против Отца и был опрокинут в бездну… Проклятие, да. Но ему теперь все равно. Безразлично, фиолетово, параллельно, наплевать, до лампочки, один черт, хоть бы хны, что совой об пень, что пнем об сову…