Но ответственный этого еще не понял, стал запугивать.
– Сбросим с небес, – заговорил голосом мягким, вкрадчивым, – низвергнем, отлучим…
Рубинштейн даже плечами не пожал: делайте что хотите. Ответственный понял, что не запугаешь, дал задний ход, стал соблазнять.
– В этот раз, – посулил, – будешь молодой, красивый. А миссия – пальчики оближешь, наиважнейшая, первая меж небом и землей.
– Я сказал – нет! – грянул в ответ Рубинштейн, и голос его громыхнул далекими громами. Потом утих, заговорил тускло, безнадежно: – Не хочу ничего… И не пойду никуда. Я отчаялся, изверился, совсем, окончательно. Понимаете? Нет, не понимаете… не можете понять. Пусть лучше низвергнусь, лучше ад и небытие, но не пойду… нет, нет.
Ответственный отступил на шаг, глядел на него с изумлением.
– Ладно… – сказал, – ладно. С тобой другие поговорят.
Рубинштейну стало смешно. Кто – другие? Архангелы, Силы, Престолы, Господства? Что ему все небесные чины, ему, который много лет прожил на Земле… Или, может, специально для него из немыслимых далей доставят самого Отца?
– Отца – нет, конечно, – проговорил ответственный, словно мысли его угадал. – Есть тут у нас один… Новенький. Может, он тебя убедит. А ты послушай, интересно будет.
И ответственный отступил, а Рубинштейн услышал шаги. Шаги были тяжелые, уверенные, совсем еще земные, словно не в пустоте несся ангел, а шел по полу – земному, вещественному.
– Здорово, Иван Иваныч, – над ухом раздался баритон до того знакомый, что Рубинштейн вздрогнул, поднял глаза.
Прямо на него, улыбаясь привычной, чуть насмешливой улыбкой, смотрел высокий, черноволосый и кудрявый. Одет он был в белые джинсы и белую майку – так, как когда-то давно, на Земле, встречал в аэропорту президента Таджикистана. Он и тут, наверху, нарушал дресс-код и, похоже, не слишком этим заботился.
– Ты… здесь? – Рубинштейн не верил глазам.
– Ну, а где же мне быть? Не с чертями же лаву месить, правда?
Кудрявый улыбался во весь рот, до ушей… Рубинштейн вдруг обнаружил, что в глазах его все как-то расплылось, стало горячо. Обычный ангел изумился бы такому, но не ангел земной, ангел пригляда. Он знал, что это такое – слезы, обычные человеческие слезы. Ведь он не чаял больше увидеть Бориса, а вину за гибель его возлагал отчасти и на себя, как и весь провал миссии.
– Ну-ну, что ты… – Борис обнял его, тепло, по-человечески. Таких объятий не знают на небесах, тут многого не знают.
Отодвинулся, оглядел с ног до головы.
– Неважно смотришься… Устал, что ли?
Рубинштейн кивнул головой, шмыгнул носом.
– Очень устал. Поверишь, сил никаких нет.
– А вот это неправильно… Это нехорошо. Силы твои сейчас нам очень понадобятся.
– Ты о чем? – насторожился Рубинштейн.
– Дело-то не доделано, понимаешь? Не время сейчас отдыхать. Самый сложный момент наступает. Или мы их, или… в общем, сейчас ты – главная фигура. Не архистратиг даже, ты.
Рубинштейн замотал головой:
– Нет-нет, не проси даже, не могу.
– Да перестань!
– Я серьезно.
– Слушай, Иван Иваныч… Давай-ка присядем. – Борис оглянулся по сторонам, ища стул, не нашел, конечно, сотворил из пустоты диван – мягкий, кожаный – сел сам, потянул за собой Рубинштейна. Тот не сопротивлялся: сесть – пожалуйста, и встать можно, но не дальше того, шага вперед он больше не сделает. Он смотрел на Бориса, но отказ, похоже, того не обескуражил, он и вообще, кажется, думал о чем-то другом, хмурил лоб, выдвигал вперед нижнюю челюсть. Потом снова перевел глаза на ангела, заговорил, глядя упорно, чуть-чуть исподлобья, как на Земле глядел…
– Ты пойми, это очень важно. Важно для нас для всех, абсолютно. И тут наверху, и там, – он показал себе под ноги. – А если нет, если сейчас откажешься, тогда зачем было все и за что тогда умер я и многие вместе со мной, такие, как я? Люди видели, что дело безнадежно, но шли на него, шли, зная, что второго шанса им никто не даст и второй жизни не будет. И не только сейчас, но и раньше, в глубине веков, всегда такие были. И они ведь понимали, что их могут убить, уничтожить, стереть с лица земли, они видели, что таких, как они, убивают, не щадят. И все-таки шли, умирали. А теперь, выходит, все зря? Понимаю твое отчаяние, неверие, уныние твое. Но ведь ты даже не человек, ты ангел, ты знаешь, что завтра будешь жить, и послезавтра, и всегда, пока стоит вселенная. А они, они этого не знали, у них одна была жизнь, и они ее отдали… Ну, скажи, Иван Иванович, что все было зря, все тлен, прах. И ничто не имеет цены, кроме жизни, и потому нужно вечно извиваться червем и ни разу голоса не возвысить за справедливость, добро, любовь? Если ты скажешь, что это так, хорошо, оставлю тебя в покое, слова не скажу, но ты правда так думаешь? Правда?!