Рубинштейн молчал, ничего не говорил. Только вздыхал тяжело, грустно, тоже совсем по-человечески – что вздыхать ангелу, если он даже воздухом не дышит…
– Но почему я?
– Потому что ты можешь, – веско отвечал Борис. – А теперь слушай меня. Там внизу лежит один хороший человек. Он в коме сейчас, снаряд в больницу попал, ну и… Под капельницей, конечно, но шансов у него никаких. Разве что какой-нибудь старый ворчливый ангел захочет в него вселиться…
Рубинштейн молча сидел еще несколько секунд. Потом поднял голову, посмотрел в веселые, уверенные, все знающие заранее глаза Бориса, выдохнул хрипло:
– Прости. Не могу.
Наступила тишина. Страшная, пронзительная, звенящая.
– Это твои последние слова? – спросил Борис. Он больше не улыбался.
– Да, последние…
Суббота открыл глаза. Слезы душили его, не давали вздохнуть… Но он вздохнул все-таки, вздохнул, сжал кулаки. А кулаки не сжимались, кажется, их и вовсе не было.
Суббота медленно скосил глаза вправо. Там была пустота, обозначенная белой стеной. Тогда он скосил глаза влево и увидел среди белизны случайное пятно. Пятно было темным, почти черным. Суббота моргал, смотрел на него, чего-то ждал. И вот, кажется, дождался… В пятне замерцал, зажегся радужный огонь, оно стало расплываться; как от каракатицы, пошли от него в разные стороны цветные нити, и мир потихоньку стал наполняться цветами, запахами, предметами и ощущениями.
Суббота, окончательно очнувшись, увидел себя лежащим на кровати. Все-таки было у него тело, но не свободное, не свое… Оно было заблокировано, крепкие петли приковывали руки и ноги к кровати. Справа, разглядел, тоже стояла кровать, и на ней, точно так же прикованный, лежал бородатый человек с черными цыганскими глазами. Суббота человека сразу узнал, видел его во сне. Это был отец Михаил, и он, похоже, тоже узнал Субботу.
– Здравствуй, сыне, – сказал отец Михаил.
– Здравствуйте, – осторожно отвечал ему Суббота.
– Вот мы и встретились. Давно хотел тебя увидеть, но все как-то не сходилось. А нам ведь есть о чем поговорить…
Суббота еще раз оглядел беленые стены.
– Да, – сказал он, – и, похоже, времени у нас теперь будет предостаточно. Где мы? В больнице, в тюрьме?
– Хуже. В сумасшедшем доме.
– С чего вдруг?
– У нас с тобой, видишь ли, острый психоз.
Суббота помолчал с минуту.
– Я так и думал, – наконец выговорил он. – Как же я сразу не догадался! Странно еще, что столько времени меня никто не трогал.
Удивительное чувство посетило его. С одной стороны, он вздохнул свободно. Выходит, вся эта история – сны, архангел, Диана, хилиарх – все это привиделось ему, все бред воспаленного разума. Но, с другой стороны, была в этом во всем какая-то горечь. Как будто, поняв, что все это ему привиделось, он и утратил что-то. Что-то важное, значительное, что-то, без чего жизнь не имела той ценности, что раньше.
Впрочем, это все ерунда. В конце концов, если безумие одного отменяет безумие миллионов, отменяет даже конец света – это не худший вариант. Можно потерпеть. Да, можно…
– А чего нас связали? Непохоже, что мы буйные.
– Почему непохоже?
– Если бы мы были буйные, нас бы положили в специальный бокс с мягкими стенами.
– Мы буйные, – уверил его священник. – Просто никто не будет возражать, если мы разобьем головы об стены. Дотянуться можно.
Суббота покосился влево, на стену, которая действительно была совсем близко, и опасливо отвернулся.
– А зачем нам головы разбивать?
– Это очень просто. Об этом еще ваш эффективный менеджер говорил: нет архангела – нет проблемы.
– Так вы, значит, все-таки архангел?
– В этом не может быть никаких сомнений, – твердо отвечал отец Михаил.
У Субботы как раз сомнений хватало. Но он не стал пока о них говорить: к чему тревожить больного человека? Вместо этого сказал совсем другое:
– Почему же тогда вы тут? Почему не начали Армагеддон, как хотели… К чему все это?
– Это жертва, – тяжело произнес отец Михаил. – Еще одна жертва ради людей…
– Вы принесли себя в жертву? – догадался Суббота.
– Не я… – вяло проговорил собеседник. – Меня принесли.