– Повремени с пропуском, – отвечал хилиарх недовольно, – господин Суббота сомневается.
Леонард переменился в лице, повернулся к Субботе, заговорил с ним чрезвычайно серьезно:
– Дорогой Юрий Алексеевич, я вижу, вы не сознаете, с кем беседуете. Имею великую честь представить вам: наш хилиарх, проконсул, трибун и бессменный вождь, господин Томас Вольфович Гениус-Лоцман… И к тому же, хоть об этом и не принято говорить, князь.
– Мира сего? – угрюмо сострил Суббота.
Шутка эта почему-то не показалась смешной ни Леонарду, ни самому князю. Они переглянулись, князь скислился:
– Мира сего? Ну нет, пожалуй, не так широко. Хотя… – он немного задумался, посмотрел на Леонарда, – что считать миром. Применительно к нашей корпорации – это, полагаю, вполне справедливо. Впрочем, зачем это теперь? Господин Суббота все равно не хочет сотрудничать.
– Этого просто не может быть, – не поверил Леонард. – Нет такого человека, который бы вам отказал… К тому же ведь мы не бесплатно. Мы денежку готовы дать, хорошую денежку.
– Юрий Алексеевич уже в курсе насчет денежки, – сухо заметил князь. – Но его ничем не проймешь.
Леонард растерялся окончательно, даже щеки его могучие онемели. Он с ужасом уставился на Субботу:
– Вы это на самом деле? Вы отказываетесь?
– Я не отказываюсь, – сказал Суббота неприятным голосом. – Но я хотел бы знать, чем я рискую…
Глава 6
Вежливые люди
Кончилась метель, застыла, встала… Повисела немного в воздухе да и пала на землю сугробами – белыми, неровными, лысоватыми – прямо посреди Мариновки. Мариновка же, целые сутки туманная, прояснилась наконец, вспомнила о своей главной миссии – погранично-пропускного пункта. Теперь она близоруко глядела вдаль, в пустоту, а кто подъезжал, встречала страшноватым кокетством вокзальной проститутки – под свеженаложенным асфальтом чудились язвы и раны войны.
Сам пропускной пункт, побитый гаубицами и минометами, изрытый прямыми попаданиями, хранил застывшую улыбку на помятой жестяной морде. Перед шлагбаумом и сразу же за ним дежурили пятнистые ополченцы без погон, зато с автоматами в руках, мрачно глядели на подъезжавшие машины. К служивым лицам пристала хмурая скука – как парша припаялась, крепко, не отдерешь. Изредка только дергались они страшноватым весельем, а спроси, чему радуются, сами бы не ответили: смерть блуждала вокруг… Блуждала, косила, скалилась, но не тронула ржавым когтем – пока не тронула. Оттого и играла в солдатах дурная радость, ликовал организм каждой клеткой – как, бывает, в морге резвятся игривые прозекторы: умри ты сегодня, а я никогда.
Имелись, впрочем, тут и такие, кто не радовался и не злобился, а сухо и деловито, как положено военному человеку, нес нелегкую службу. Пусть на плечах их не было сейчас звездоватых погон, но все помнили присягу, каждый знал свое место и понимал, где кончается вольница и начинается товарищ майор.
Допущен к тайному знанию был и контрактник Василий Кураев, сидя сейчас в дежурном терминале. Железным задом воткнулся он в стул, пухлыми от холода красными пальцами тыкал в планшет, зубрил по электронному учебнику В. С. Калашника украинские слова:
– Це дiло… це не дiло… Найкращий…
На стене гремело радио, мешало сосредоточиться. Песня, главное, была какая-то дебильная: вроде и армейская, и бодрым басом пелось, как положено, но слова лезли дикие, как бы в насмешку…
Взять бы сейчас это радио да мордой об стол, размечтался Кураев. Но нельзя мордой – товарищ майор слушает, Терпилин Игорь Иванович. Нравится ему, видно, иначе бы давно сам взял да об стол долбанул. А он – ничего, сидит, салатик уминает, доволен. Придется терпеть – хоть они и без погон тут все, но субординации никто не отменял. Даже строже теперь, чем в партикулярные времена, – все ж таки воюем.
Василий вздохнул, опустил взор в планшет, снова забубнил чуть слышно:
– Це… дiло… це не дiло… Найкращий…
Не выдержал томления учебы, поднял стриженую тяжелую голову, посмотрел на майора.
– Простой язык… На русский похож.
– Так он и есть русский, – сказал Терпилин, и между каменных зубов его вяло глянул бурый кусочек застрявшего огурца. – Русский язык и есть, только попорченный от злобы к нашему, православному человеку.
– Тут сказано, что от древнерусского произошел, – неуверенно заметил Василий.
– Вот, а я о чем. – Майор ковырнул в зубе пальцем, и смущавший огурец ухнул, провалился в бездонную глотку, загиб там окончательно среди кислот и щелочей желудочно-кишечного тракта. – Ты классиков почитай, что пишут. Вон, «Белая гвардия», например. Нет такого языка, украинского. Нет и никогда не было.