– Вы повинны во множестве грехов и преступлений, из которых главным является нечеловеческая гордыня… Ибо нет ничего отвратительнее, чем высокомерие, свойственное ничтожеству. Много лет вы попусту попирали землю, находясь в заслуженной безвестности и забвении. Однако, устроившись благодаря протекции на скромное место диктора на радио, вы возомнили себя сверхчеловеком.
– Я? Сверхчеловеком?..
Но мрачный прокурор не дал подсудимому оправдаться, продолжал греметь железом:
– Вы распространяли ложь и некомпетентность… Вы делали вид, что у вас есть убеждения, но лишь выполняли указания начальства и потакали своим прихотям. Вы клеветали на достойных и возвышали низких!
Такого обвинения Георгий Михайлович снести никак не мог.
– Да все так делают, – закричал он отчаянно, – все абсолютно! Это же журналистика, не уходить же из профессии! Чем я хуже других?
– Приличный человек должен быть не хуже, а лучше, – внезапно подал голос молчавший до сего момента князь. Из каменных его уст это прозвучало так неожиданно и сентиментально, что Суббота слегка изумился. Чего совсем нельзя было сказать о подсудимом.
– Да если бы я был приличный человек, я бы давно на кладбище лежал! – запальчиво заявил Каин-Голдевский, подергивая на своем стуле голыми безволосыми ногами. – Фокус как раз в том и состоит, чтобы не быть приличным, а казаться. Вот в чем хитрость, вот мудрость, а остальное – для дураков, для лохов.
– Оставим дураков в покое, жизнь у них и так не сахар, – вновь вступил Леонард. – Позвольте узнать, полупочтенный, с какой стати вы читаете лекции по литературе, да еще и берете за это деньги? Или вы профессор, вы что-то понимаете в литературе?
– А сейчас любой – профессор, – нагло отвечал Каин. – Кто на хорошей должности, тот и профессор. А если даже и нет, так это дело недолгое – были бы деньги, и ты профессор. Лекции сейчас читает не тот, кто может, а тот, кому положение позволяет.
– Положение?! – мрачно повторил хилиарх. – А все остальное, значит, не в счет?
– Почему не в счет? Воля – большое дело, решительность, связи. Надо уметь себя подать. А кто не может, тот вон из профессуры!
В зале среди гостей при этих словах вдруг раздались аплодисменты, которые тут же и стихли испуганно.
– Да вы хотя бы Тютчева от Фета отличаете, профессор? – с тяжелой неприязнью спросил князь.
– Конечно, ваша честь, – Каин обнадеженно заерзал на своем стуле, – конечно, могу. Фет – три буквы, первая «ф», Тютчев – шесть букв, последняя «в»…
– Насколько я понимаю, вы человек высоконравственный? – нетерпеливо перебил его князь.
– Так точно, ваша честь, люблю Солженицына, даже верующий немного, – согласился подсудимый.
– Тогда зачем же вы бросили свою жену?
– Какую именно? – подобострастно уточнил Каин. – У меня их три.
На бесстрастном до сей минуты лице князя отразилась гадливая гримаса, но тут же и слетела, словно муху смахнули рукой.
– Я имею в виду вашу первую жену, которую вы оставили с ребенком на руках.
– Ну, так ведь Солженицын тоже свою первую жену оставил! – внезапно завизжал из своего кресла подсудимый, он вообще, похоже, был человек нервный, реактивный. – Так уж вышло, понимаете! Неудачная ему жена попалась первая – дикая, необразованная…
– А ваша была тоже дикая и необразованная? – рот у Лоцмана покривился саркастически.
– Тяжело мне с ней пришлось… – с жаром заговорил Каин, бровки его седоватые ходили вверх и вниз. – Сами подумайте, кто я с ней был? Дерьмо-человек, мелким говнюкам в школе преподавал. А сейчас я звезда, у меня на радио своя передача, я лекции по литературе читаю, возбуждаю сильные чувства. Я – педагог милостью Божией, да что там – у меня жена новая, машина новая, скоро будет новая квартира! Ого-го-го! Со мной сильные мира сего дружат, поэты всякие, художники, олигархи! Я же кто, по-вашему? Я могу на всю страну человека прославить, а могу с грязью его смешать, это же радио, радио, понимаете?!
Человек на железном стуле ужасно возбудился, дергал ногами, плевался и так кричал, как будто радио должно было искупить все грехи и все преступления на свете.
– Ну, довольно, – сказал князь, покривившись, багровый глаз его глядел мрачно и глухо. – Вам предоставляется последнее слово, а засим присяжные решат вашу судьбу. Говорите!
Подсудимый устремил хитрые и выгнутые свои бровки за спину судей, в зал, смотрел ласково и просительно, голос его звучал проникновенно.
– Господа присяжные… Во-первых, прошу прощения, что сидя. Во-вторых, очень рад видеть столь уважаемых людей. Многих из вас я узнаю, вы были у меня на передачах. С другими лично не знаком, но слышал много хорошего. Да ведь и не могут быть плохими люди, которые заработали столько денег…