– Кто придет?
– Такие же, как он, – нехорошо улыбнулась Диана. – И отведут туда, куда он отводил других. А ведь говорили ему: обустраивай места заключения, не ровен час, сам туда попадешь. Не верил, смеялся… Меня, говорил, не тронут до скончания века. Я, говорил, с такими людьми в баню хожу… Вот теперь будет ему баня, попарится за решеткой вволю. Не-ет, закон воздаяния тут еще действует, хотя и крайне избирательно. Но не волнуйся, мы не оставим его своей заботой. Его и таких, как он… Какая там коррупция, какие злоупотребления, это же не волки даже, это ящеры, у них один инстинкт: хватать и пожирать. Мы вот все зубы полируем, а тут с ходу челюсть выбивать надо.
Суббота хотел спросить, о чем это она, но не успел. Вдруг, оглушительная, грянула изо всех углов музыка – развеселая, похабная, как в последнем кафешантане, да нет, не кафешантане – кабаке! Ноты мешались, гремели, путались, ритмы менялись на каждом шагу, визгливое бабье голошение сменялось доверительными басовитыми интонациями и разухабисто-угрожающими выкриками.
Услышав родимые звуки, гости за столами стали притоптывать, подпевать, шевелить бедрами, хлопать в ладоши. Музыка, однако, становилась все громче, все наглее и развязнее, и этого уже выдержать не смогли: посрывав с тугих телес пиджаки, задравши вечерние платья выше колен, опрокидывая стулья, публика пустилась в пляс, ударяя в пол крепкими ногами, с гиканьем, с ревом, с шутливой бранью и кислой отрыжкой – все родные друг другу, милые до невозможности, до геркулесовых столбов, до последней черты.
Две официантки, стройные, гибкие, сорвали с себя тугие красные платья, оказавшись лишь в узких змеиных полосках материи – да и то только понизу, – взвихрились, закрутились вокруг шеста, неизвестно кем поставленного прямо на сцене. Музыка лязгнула, грохнула, ахнула, потекла за ними следом, подчиняясь и подталкивая одновременно. Публика загоготала, повалила поближе – рассмотреть в деталях, насладиться, порадоваться прекрасному. Тут же и два официанта сбросили тесные пиджаки, остались в жилетках на голую мускулистую грудь, стали подтанцовывать, раздувая крепкие бицепсы, томно улыбались, приводя в неистовство слабый пол и людей лунного света.
К Диане подскочил лукавым чертом церемониймейстер Леонард, уже не латник, уже снова в легкомысленном фраке, затопотал ножками, состроил губки куриным бантиком, зашептал, воркуя.
– Принцесса… Уна данца! Публика жаждет. Все только вас и ждут. Пер кортезия! Умоляем! Танец, один-единственный! Припадаем к стопам, целуем прах у ваших ног и все в таком роде…
Диана бросила быстрый взгляд в сторону князя, тот дернул уголком рта, наклонил голову. Диана вздернула подбородок, повернулась к Субботе.
– На брудершафт, – сказала она с горечью.
Вино сверкнуло в ее бокале тусклым рубином, вскипело, плеснуло в бокал Субботы.
– На брудершафт, – повторил он немеющими губами.
Глаза ее оказались совсем рядом, горели легким пламенем, сияли, завораживали. Руки их заплелись, он потянулся к ней, коснулся губами, не вспомнил себя, увидел только, как отдалилась она на бесконечное расстояние, на миллионы километров, а на губах его все горел, пощипывал сладкий поцелуй, и то ли это был вкус вина, то ли губ ее, алых, нежных…
Все завертелось вокруг, задрожало, пошло разноцветными пятнами, раскинулось радугой, поплыло. В глаза ему бросились танцующие гости, выбивающие замысловатого трепака, ползущие присядкой по полу, вьющиеся огромными пьяными червями. Замерцала над головой худощавая, платиновая, с ослепительно маленькой грудью, какой-то солидный поднял зеленый бокал, рухнул рядом военный с большими звездами… Лица вокруг заскакали, дрожа и переливаясь, превратились в свинячьи морды, захрюкали, взвизгнули, пошли колесом, повылезли кругом рога и хвосты, застучали копыта, твердым панцирем покрылись пиджаки и голые спины, нырнули назад и дальше, спустились к кольчецам, усоногим, простейшим…
«Что она подмешала мне в вино?» – хотел подумать Суббота, но не успел, повалился с кресла, больно упал на холодный каменный пол. Жуткие хари, все, сколько их ни было, повернулись к нему, глядели молча, страшно. Напоследок еще Диана склонилась, погладила его по волосам, приложилась ко лбу иудиным целованием. От поцелуя этого он провалился в вековечную тьму и не видел уже, как двое черных подошли молча к его бездыханному телу, подняли, повлекли прочь, прочь – туда, где нет ни болезней, ни печалей, ни воздыхания…
Глава 11
Антоний
– Но жизнь бесконе-е-ечная! – трепетным козлетоном подрагивал старый причетник. – Господи помилуй, Господи помилуй, Господи поми-и-илуй…