Но не пошел Антоний в комендатуру, постеснялся, заробел, хотя все у него было в порядке – и паспорт, и жировка, и отсутствующий военный билет. Теперь вот сидел, дрожал, ел свой сухарик, давясь и орошая его чуть теплыми слезами.
Однако смилостивился Господь над дьячком, призрел на его страдания. Едва сгустились сумерки, открылась дверь комендатуры, вышел оттуда незнакомый капитан, а купно с ним и Катерина, и сам отец Михаил. Заново прослезился Антоний – теперь уже от радости, оторвал промерзлый зад от скамейки, изготовился трусить, куда понадобится – хоть до самого края вселенной.
Но так далеко не пришлось – вся троица сделала пять шагов и уселась в военную машину. Смертельно испугался тут старый причетник, понял, что сейчас дадут газу да и сгинут в вечерней мгле, и после уж точно ищи ветра в поле. Подхватился он, сплюнул недожеванный сухарик, дунул во весь старческий дух к машине. Не смея обнаружить себя, схватился за колесо, присобаченное на задней стенке, впился в него руками и ногами, как клещ, – не уедут теперь без него.
Но они, похоже, и вовсе не спешили никуда уезжать. Сквозь грязноватое заднее стекло, видел он, велись по телефону какие-то переговоры. Но отсрочке этой Антоний не поверил, с колеса не слез.
Здесь, на колесе, и застал его изумленный капитан Голощек.
– Дед, – только и сказал, – ты что тут делаешь?
– Бомбы, бомбы разминирываю, – отвечал ему Антоний, ничего умнее в голову не полезло.
– Какие еще бомбы, опупел? – и Голощек жилистыми руками своими решительно отклеил его от колеса, чему сам Антоний был только рад.
Капитан же Голощек, однако, никакой радости не проявил. И сидеть бы, непременно сидеть старому дьячку в комендатуре, как злостному террористу и шпигуну, если бы из машины не вышел вместе с Катериной сам отец Михаил.
Ну, уж он и взгрел старика – так, что на самом деле горячо стало. Каких только слов не говорил: и старый, говорил, дурак, и выжил, говорил, из ума, и много еще чего крепкого и на слух ядреного, только что матушку его не вспомнил, а все остальное было – как и положено при воспитательных операциях.
А Антоний ничего, не обижался, стоял, улыбался умильно да знай повторял:
– А я с вами… С вами поеду…
Нужно ли говорить, какой необыкновенный тут поднялся крик и скандал? Дьячка устыжали и так, и сяк, и всеми возможными способами. И в ум его пытались вернуть отсутствующий, и к совести призывали, но он стоял на своем твердо: поеду с вами.
Неожиданно на сторону Антония встал капитан Голощек.
– Старичок, похоже, ушлый, а вы оба не от мира сего, – заявил он. – Такой может быть полезен.
Дьячок кивал согласно: ваша правда, господин офицер, я хваткий, дошлый, пронырливый, между струйками пройду, везде без мыла пролезу, возьмите с собой ради Господа нашего Иисуса Христа и всей Живоначальной Троицы…
Нет тут ни времени, ни сил рассказывать, как именно убедили отца Михаила, но все-таки убедили, уломали, уболтали, добились, одним словом, своего.
Но все перевернулось, рухнуло, когда погиб под пулями их проводник, русский сержант Василий Кураев. Теперь капитан не хотел никуда их отпускать, с причетником или без; говорил, что это чистое самоубийство.
Антоний обрадовался было, да рано: и отец Михаил, и Катерина стояли на своем – в Москву, в Москву! Похоже, умереть были готовы, но до Москвы бесовской все-таки добраться. Неизвестно, какие они там вели разговоры с капитаном – дьячку, как фигуре некомпетентной, не докладывали, – а только переломили его железную решимость. Да и не мог он их удерживать, разве что арестовать насильно. Но этого почему-то делать капитан не стал, и Антоний догадывался, в чем тут причина, даже и не глядя в сторону сероглазой Катерины. В ее сторону капитан, кстати сказать, тоже не смотрел, во всяком случае, на людях, а что там между ними было наедине, об этом старый причетник не спрашивал, не его это дело, на то есть отец Михаил, он священник, пусть и блюдет благонравие, если что.
Без документов, впрочем, не то что в Москву, но даже и дальше по Украине двигаться они не могли. Однако капитану Голощеку и это оказалось по плечу. Уже назавтра утром все удостоверения были выправлены, и мало что отличало их теперь от благонадежных украинских громадян. Решено было все-таки не рисковать, не идти через трижды клятую линию фронта, отправить путников самолетом, а там уж авось пронесет.
Для доставки всей компании в аэропорт выделена была машина и при ней сержант Копейка в погонах украинской армии.