Выехали не сразу, капитан почему-то все оттягивал момент прощания: то занят был, то погоды не те. И только он один знал, капитан Голощек, почему погода для выезда неподходящая, да, может, еще Катерина.
Если бы сейчас кто заглянул в его комнату, то увидел бы странное и неожиданное зрелище: Катерина отрешенно смотрела в окно, а перед ней стоял Голощек, сжимая ее побелевшие руки в своих, окаменевших от горя.
– Ну, куда ты, зачем, – умолял он ее. – Оставайся здесь, со мной, ведь я люблю тебя! Больше жизни люблю…
Она повернула, наконец, к нему лицо, посмотрела взглядом туманным, чужим.
– Ты не первый, кто просит меня остаться, – проговорила она. – И не первый, кому я скажу – нет…
Прикусил губы капитан Голощек, взыграла в нем ревность дикая, мужская. Но только всего на миг: глядя на нее, ничего больше не помнил он, кроме любви, а сам любовался ей каждый миг и каждую секунду.
– Значит, уходишь? – спросил он дрогнувшим голосом.
Она посмотрела на него снизу вверх ласково, ладонью взъерошила волосы, ничего не сказала, вышла вон. А он, потеряв силы, рухнул прямо на кровать. Крякнули пружины, впились в бока, но он уже ничего не слышал, поглощен был отчаянием, тьмой…
Через час пора было ехать, однако Голощек все не появлялся. И никто из подчиненных не мог сказать, где он – пропал капитан, сквозь землю провалился. Сержант Копейка, приставленный к ним, все нервничал, поглядывал на часы, потом взмолился:
– Едем уже, мне бы засветло назад вернуться…
Делать нечего, решили ехать так, не прощаясь. Залезли в машину, включили мотор – прогреться. Антоний сидел на переднем сиденье веселый, крутил маленькой головкой, как воробушек: еще бы, первое в жизни дальнее путешествие, не Америка с Европой, конечно, но недалеко от того. Отец Михаил думал о чем-то своем, Катерина была грустна.
– Ну, с Богом, – проговорил сержант, выжимая сцепление…
Они двинулись, постепенно набирая скорость на ухабистой дороге. Вдруг Антоний заглянул в зеркало заднего вида и сообщил, довольный:
– Бегут.
– Кто бежит? – не понял сержант.
– За нами бегут.
Сержант обернулся назад, ахнул, чертыхнулся, притормозил, сдал назад. Спустя пару секунд водительская дверь распахнулась, показался запыхавшийся Голощек.
– Вылезай! – велел сержанту.
– Това-арищ капитан…
– Вылезай, говорю! Сам поведу!
Спустя минуту они уже ехали по дороге, машину потряхивало, вело на колдобинах. Капитан в заднее зеркало взглядывал временами на Катерину. Та не смотрела на капитана, прятала взгляд, но в сжатых губах ее, недавно еще скорбных, таилась улыбка.
– А как же служба твоя? – наконец спросил отец Михаил. – Не попадет тебе от начальства за от- лучку?
– Ничего, – буркнул капитан, – я сам себе начальство. Задним числом как командировку оформим.
Врал, разумеется, капитан, арапа заправлял, не хуже трижды клятого прапорщика Боровича. И начальство у него было, и никакой командировки задним числом он оформить не мог, не министр же обороны он, в самом деле, хотя офицер заслуженный, тут никто не спорит. Так что фактически выходил он дезертир, не больше и не меньше. Вообразить больший позор и поругание кадровому офицеру было трудно, но он пошел на это.
А почему пошел, спросите вы? А потому, что не мог, просто сил не имел оставаться на месте, когда люди эти, столь странным образом вошедшие в его жизнь, должны были отправиться в чужую, вражескую теперь страну. И причиной тут была не только Катя, хотя она, конечно, в первую очередь. Причина была еще и в том, что именно ему сказала Катя, и дело, за которым они ехали в Москву: она, отец Михаил и бестолковый спутник их, старый дьячок Антоний.
Он и верил теперь, и не верил, и не поверить не мог. Чудны дела твои, Господи, а еще чуднее дела дьяволовы… Или все же выдумка? Но нет, не может быть, чтобы выдумка. Ведь это Катя ему сказала, а она-то соврать не могла. Это все равно как если бы лебедь соврал или ангел – ну, словом, дело совершенно небывалое.
Не все она сказала, конечно, он и сам понимал. Но даже и того, что сказала, довольно было, чтобы у другого человека, менее крепкого мозгами, мозги эти самые сдвинулись набекрень. Да, признаться, и у самого Голощека время от времени возникало сомнение: в своем ли он уме, ясно ли понимает диспозицию или погружен невидимыми силами в трудный и ошеломляющий сон?
Но теперь, как ни смотри, все уже было решено. Пост свой Голощек покинул без разрешения начальства, так что компания у них собралась выдающаяся: двое беглецов из сумасшедшего дома, дьячок, тоже не сильно твердый умом, и дезертир. На что могла рассчитывать такая боевая единица в тылу врага, не хотелось даже и думать.