Тот оскалился криво.
– Напрасно вы с нами ссоритесь.
– С вами? – высокомерно удивился Суббота. – Да я вас знать не знаю и знать не хочу. Ваше дело – тарелки выносить.
– Князь не любит строптивцев… Все равно все будет по его.
Суббота взглянул прямо в холодную неподвижную морду охранника.
– Не будет! – сказал он мстительно. – Не будет по его никогда… Лучше скажите, чего меня тут заперли?
– Для вашей же безопасности, – сдержанно отвечал черный.
– Плевать на безопасность! Я хочу выйти! У меня клаустрофобия!
– Вранье.
– Ладно, нет у меня клаустрофобии. Но все равно. Я гулять хочу. Я свободный человек!
– Вас скоро выпустят…
– Когда?!
– Как только в вас исчезнет надобность.
Как только исчезнет надобность… Когда надобность исчезнет, его не выпустят, его шлепнут!
Суббота сел, тяжело дыша и глядя на черного ненавидящим взглядом. Броситься, перегрызть горло… А потом что? Наружу выбраться он все равно не сможет, только охрану разозлит. Свяжут его по рукам и ногам, и будет он ходить под себя. Нет, так не годится… Надо ждать. Ждать, ждать, определенно. Только непонятно чего.
Одна знакомая девушка, давно, много лет назад, сказала ему:
– Люди не понимают ценности терпения. Изо всех добродетелей она, может, самая главная. Без нее даже любовь не полна.
Он тогда по молодости не очень-то понял ее слова. То, что мужчины постигают ценою долгой жизни, терзаний, озарений, женщинам иной раз дается прямо при рождении. Но, говоря о терпении, не имела же она в виду буквальное терпение? Что же это выходит – тебя бьют, а ты терпи?
– И это иногда тоже, – сказала она тогда. – Непротивляться злу насилием, любить людей, когда они этого не заслуживают, даже просто ждать – это высшая добродетель. Ждать без цели, без выгоды, ждать, верить, что будет лучше.
– А если лучше не будет?
– Это все равно. Каждый человек рано или поздно умрет. Но это ведь не повод, чтобы лечь и умереть прямо сейчас. Если научишься терпению, оно само поднимет тебя вверх, ты станешь другим, увидишь свет…
Суббота стиснул зубы: увидишь тут свет, как же. Он всегда завидовал простым людям, которые говорят, что хотят, делают, что хотят, не боясь последствий, бросаются в драку. Свобода эта казалась ему восхитительной: не терпеть, а подойти и дать в морду. Но он не мог. В детстве боялся наказания, когда вырос – нарушения приличий. Он же не дикий, он не плебс, он приличный человек – интеллигентный, воспитанный. А сам между тем мечтал, как на улице, скажем, банда хулиганов нападает на девушку, а он разбрасывает их в разные стороны. Потом мечты изменились: он стал представлять, как киллеры нападают на знаменитого – непременно чтоб знаменитого – миллиардера, а он, Суббота, разбрасывает их в разные стороны. Миллиардер, восхищенный его храбростью, дарит ему миллиард, и потом они где-нибудь на тропическом острове под шелест волн за бутылочкой виски ведут долгие философские беседы. И ему уж больше не нужно, вывалив язык, бегать по редакциям и сочинять постылые тексты неизвестно о чем.
Иногда Суббота мечтал о вещах более приземленных, далеких от миллиардной философии. Как он, например, пишет книгу такой силы и красоты, что все немедленно понимают, что подобного писателя не было на свете, не было и не будет. Издатели выстраиваются к нему в очередь, чтобы издавать эту книгу, и не как обычно, в три тысячи экземпляров, а миллионами. Он ездит по всему миру, везде его принимают с восторгом и кланяются ему в пояс, предлагают денег без счета и просят научить жизни.
Потом и эти мечты ушли. Их сменило ожидание. Но не то ожидание, что в юности, когда ждешь, что завтра, в крайнем случае послезавтра, случится что-то необыкновенное, нет. Он знал, что ничего не случится, ни завтра, ни послезавтра, ни через год – никогда. Теперь он глядел на мир через окуляр бутылочного стекла. Начал с пива, перешел на коктейли, потом – на неразбавленное виски. Опьянение было ему приятно, смягчало жесткие углы и грани пейзажа вокруг. Временами, выпив больше обычного, он чувствовал себя снова юным, открытым людям и миру, готовым на подвиги и свершения. И тогда он ложился головой в подушку и плакал.
Но то были не настоящие слезы, от которых становится легче на душе. То была просто гиперфункция почек, которые выводили так лишнюю воду. Он не успел еще состариться, но радости в нем не осталось вовсе.
И он уже не ждал чуда. Перестал ждать, забыл. Но чудеса, однако, еще случались. Страшные чудеса, пугающие, черные. Такие, как корпорация «Легион», все это позорное и опасное сновидение… А самым страшным чудом маячила впереди смерть. Нависла темной ямой, оскалилась пропастью, ждала. Не его одного, конечно, всех ждала. Но его особенно…