Наверное, если бы рядом была женщина, которую он любил и которая любила бы его, он бы все для нее сделал. Он применил бы всю свою волю и доказал бы всем, что не зря родился на земле. Но женщины такой не нашлось, а те, которые были, не вызывали в нем ничего, кроме тоскливого недоумения…
Хуже всего, что нельзя, никак нельзя было понять, отчего все так случилось и жизнь Субботы пошла под откос. Ведь он был человек неглупый, образованный, талантливый даже. Может, талант его и сгубил? Звучит, конечно, глупо, но… С молодости люди восхищались тем, как он пишет – легко, остроумно, ярко. И он полагал, что это само собой разумеется и сама собой придет слава, материальное благополучие, мир откроется перед ним и не будет границ. Однако, повосхищавшись чуть-чуть, люди почему-то забывали о нем, обращали взор в сторону других. Те, другие, в подметки ему не годились, но надували щеки, изображали важность и глубину философии – и это оказывало влияние на людей даже очень умных. И вот книги выходили у других, интервью давали другие, а ему доставались крохи бессмысленных, ни к чему не ведущих и уже даже не радующих восторгов.
– Если я так хорошо пишу, почему меня так мало публикуют? – хотелось крикнуть ему иной раз.
Но он, конечно, не кричал. Это было бы недостойно. Он вообще презирал всю эту мышиную возню, когда заводятся нужные связи, знакомства, оказываются взаимные услуги, и отсюда вырастают лауреатства и репутации. Если книга хорошая, полагал он, она сама пробьет себе дорогу.
Время показало, как жестоко он заблуждался. Он заходил в книжный магазин – и его начинало тошнить. Десятки, сотни, тысячи книг – бездарных, никуда не годных – оскорбляли его, лишали душевных сил, желания что-либо делать самому. Из всех этих тысяч для чтения годились дай бог несколько штук. Да и те особенной радости не приносили: даже и рукой мастера написанные, лишены они были вдохновения, не доставляли той почти физической радости, которую так ценил Суббота при чтении. А вот он сам – он мог писать книги необыкновенные. Но что-то не было желающих их печатать.
– Понимаешь, старик, книгоиздательство – это сейчас чистый бизнес, и в нем действуют законы бизнеса, – объяснял ему знакомый писатель Гера, успешный, выпускающий книги тиражами по три тысячи. – А закон бизнеса в том и состоит, чтобы как можно больше людей купило. Грамотных мало, дураков много, вся надежда на них, на дураков. Только и дурака надо уважить, не тыкать ему в нос Львом Толстым да Гоголем, а что-нибудь говенненькое, понятненькое…
– Да я, по-моему, понятно пишу, просто, – защищался Суббота.
– Ты слышал, что я сказал?! – гневался народный рапсод. – Понятное – мало, надо чтоб говенное было. Без говна у нас тут, как в реке, ничто не всплывет, потонет. Такое, понимаешь, пространство, такая метафизика.
– Я так не могу, – каялся Суббота, – не могу плохо…
– А ты расти над собой! – сердился приятель. – Человек ты или животное?! Ладно, предположим, природа взяла свое, написал хорошо. Не беда, взял ручку, пошел редактировать. Там серанул, сям дристанул, тут поднакакал – вот и книга готова, бестселлер.
Суббота от таких речей терял остатки разума.
– Ты ведь это не серьезно, а? – спрашивал он робко.
Рапсод глядел на него снисходительно, качал бородатой головой – символом благонамеренности и патриотизма.
– Дурила ты, идиот, романтик последний… Нет, хуже романтика – олигофрен в стадии дебильности, вот ты кто! Ты хочешь стать профессионалом или нет?
– Я профессионал, – возмущался Суббота.
– Кто – ты? Не смеши! – гремел тот. – Профессионал – тот, кто деньги своей профессией зарабатывает. Ты много денег книгами заработал? А? Ну, так вот и слушай умного человека…
Писатель сменил гнев на милость, говорил теперь спокойно, ясно, доверительно.
– У издателей нынешних мозгов-то нет совсем, а редакторы им подмахивают: что ни скажи, все золото и брильянты. Так вот, на мозги они не надеются, только на нюх свой издательский. Ну, а что пахнет крепче всего – известно. Вот они эту субстанцию за версту и чуют, и красную дорожку ей расстилают. Ты Пелевина «Сон Веры Павловны» читал?
– При чем тут Пелевин?
– А при том, что он первым этот закон постиг. У него весь рассказ про дерьмо, и в конце весь мир дерьмом затопляется. Вот это размах, я понимаю. Это магический жест такой со стороны писателя.
– И в чем смысл этого жеста?
– В том, чтобы привлечь к себе славу и деньги. И, как видишь, привлек.
– Что, только этим?
– Не только, конечно. Но это – главное.
Суббота сидел, повесив голову, думал.