Так что же, он ошибся, не следовало спускаться на равнины? Но ведь вечный договор, кажется, все предусмотрел. Все, кроме предательства и измены. А это то, о чем надо думать в первую очередь, имея дело с Люцифером, с Дием, как зовут его тут, внизу…
От мрачных мыслей отвлек его шум шагов. Разумеется, это был Люцифер, и он опаздывал – очень в его духе. Вечная гордыня – кого ждут, тот и главный. И чем дольше ждут, тем, значит, он важнее. Но Михаилу все равно: пусть хоть на целую вечность опоздает, лишь бы появился в конце концов. Здесь, сейчас, должна решиться судьба мира – и если не всего, то, как минимум, этой планеты, на твердыне которой стоит он сейчас своими смертными подошвами, обутыми в неказистые, но крепкие ботинки тульской обувной фабрики.
Шаги раздавались ясно, были неторопливыми, отчетливыми, даже эхо не размывало их. Они все звучали и звучали, и никак не могли приблизиться, утихнуть, остановиться. Казалось, прошла уже целая вечность, когда двери растворились, и в цех вошел брат…
Если бы здесь сейчас оказался Юрий Алексеевич Суббота, он бы немало был удивлен, опознав в пришельце не кого-нибудь, а жовиального любителя коктейлей и женщин Леонарда, состоящего на вечной службе у могущественного князя Томаса Вольфовича Гениус-Лоцмана. Именно Леонард в вечернем черном костюме, с жарко-красной розой в петлице, шествовал сейчас прямо к Михаилу. И хотя явился он в человеческом теле, но вид его был страшен и грозен, в глазах, ослепляя, сияли молнии, и визжало вокруг раздираемое бессмертными крылами пространство.
– Брат?! – воскликнул архистратиг и, изумленный, шагнул вперед.
Леонард улыбнулся, глядел на Михаила с любовью. Тот сделал еще шаг, хотел заключить брата в объятия, но вовремя опомнился – не было у ангелов привычки касаться друг друга, лишь сливались иногда их бессмертные души в священном порыве любви и восхищения. Целую вечность архангелы смотрели друг на друга, наконец Михаил выговорил:
– Значит, ты вернулся, Гавриил?
– Как видишь, – отвечал Леонард, по-прежнему улыбаясь.
– Почему же не раньше… Я остался совсем один. Сначала Отец, потом ты…
– Ты ведь знаешь, я ушел искать Отца.
– И что же? Нашел?
Михаил смотрел на брата с жадным нетерпением. Тот выдержал взгляд, но лицо его выдавало легкую печаль.
– Его нигде нет. Он либо сокрылся так надежно, что даже нам его не найти, либо…
Он запнулся.
– Либо?..
– Исчез.
Михаил нахмурился: запахло ересью, безумием. Отец не мог исчезнуть, он бессмертный, бесконечный, всезнающий, вездесущий. Воле его нет границ.
– Именно потому и мог, – кивнул Гавриил, словно мысли его прочитал. – Потому что воля его стоит над всем. И даже над его собственным бытием.
– По-твоему, Бог умер?! – Михаил не верил своим ушам.
Гавриил не спешил с ответом, окинул взглядом проваленный высокий потолок, неровные штукатуренные стены… Покачал головой, пожал плечами.
– Надо смотреть правде в глаза – Бога давно никто не видел.
– Его никто никогда не видел! – гневно перебил брата Михаил. – Но это не значит, что его нет… И тем более не было.
– Видишь, ты тоже об этом думал…
Михаил вздрогнул. Да, он думал об этом. Но нельзя, чтобы об этом думали другие.
– Что ты говоришь?! Как смеешь ты…
– Оставь, Михаил, – устало проговорил брат. – Вот уже почти две тысячи лет – никакого знака нам, ангелам, ни единого знамения, ничего.
– Но до этого были и знаки, и знамения, и ясно являлась воля Его!
Михаил почувствовал, что закипает… но остановил себя. Не для того он сюда явился, чтобы воевать с блудным братом, надо было остыть. Гавриил тоже опустил глаза, молчал, стараясь не гневить архистратига. Михаил вдохнул раз, другой, ярость медленно опадала в нем. Поговорить о чем-нибудь другом – спокойном, безопасном…
– Что ты делаешь здесь, Гавриил? – спросил он после минутного молчания.
– Работаю подручным у местного божка, у Гениуса, – отвечал тот.
– И он не распознал тебя? – удивился Михаил.
Гавриил весело оскалил зубы.
– Да ведь и ты меня не сразу распознал, куда уж ему!
– Но чего ради? Что ты в этом нашел?
Гавриил отвечал не сразу, раздумчиво.
– Как тебе сказать… Наверное, просто интересно. Ты ведь знаешь, из нас троих я самый любопытный. Ты – воплощенное чувство долга, Люцифер – гордость, а я – любопытство.