…Этих «часовых» числом в две обильно покрытые инеем и снегом души мы обнаружили за кованой оградой, аккурат в глубине дворов за зданием ратуши, лениво вышагивающими и подпрыгивающими по периметру двора. Ворота были накрепко закрыты. Ребята таскали с собою в подмышках два просто чудовищно огромных помповика, и в попытке согреться утоптали небольшой пятачок перед чёрных ходом в подвал так, что на нём можно было чертить по бумаге, не прокалывая в ней дыр. Руки они благоразумно упрятали в карманы несвежих альпийских курток. То ли оттого, что народ здесь жил не слишком опытный, то ли внизу их была чёртова прорва, и их в округе побаивались, но вели себя эти двое так, словно находились на прогулке в городском парке. Безобразно неосторожно и беспечно. И уж тем более это удивляло, что не далее как две минуты назад у них под боком происходила частая и громкая пальба. Впрочем, к этому они, видимо, уже привыкли, а вторую причину сей разнузданной «бестолковщины» я понял чуть позже, когда внезапно в почти чёрном проёме одного из окон, в которых выгорели все рамы, мелькнул крохотный красный огонёк. Сигарета! Значит, в глубине комнаты сидел стрелок, и наверняка не один. Где-то должен быть страхующий его напарник. Пробежавшись глазами по остальным провалам окон, вычисляю второго. Тот стоит с внутренней стороны оконного откоса, и его не видно. Однако его дыхание и тот минимум тепла, что исходит от его тела, притягивают к окну наиболее беспокойные орды снежинок. Они исполняют перед его мордой такой же замысловатый танец, как и перед той комнатой, в которой затаился первый. Танец, что разнится со спиральным кружение стремящихся строго к земле товарок. Едва видимый парок, вьющийся из здания в тех местах, где притаились люди, заставляет снежинки едва уловимо «обтекать» марево. При этом их несколько активнее засасывает в окна тех помещений, где на половину градуса, но теплее. Комнаты явно маленькие. Притаись стрелки в помещениях побольше, этот фактор был бы настолько незначителен, что заметить его было бы практически нереально. А это значит, что там — не суровые профи. Хотя вполне возможно, что ребятам попросту плевать. Их до хрена, двор просматривается и простреливается отлично… И нас они видят. Заприметили ещё издалека. Ещё на подходе. А потому внизу спокойно крутятся те, по кому открыть огонь — значит, вступить в бой ещё на подступах. Что нам не нужно. Грамотно рассчитали, стервецы…, - пришибить тех двоих, что надёжно прикрыты толстой кладкой, из нашей позиции маловероятно. Сами же мы, топчущиеся перед не слишком надёжными и высокими воротами — как на ладони. Ажурная ограда не в счёт. За нею даже не залечь. А если из подвала ещё и вывалится подмога… Я-то пройду, а вот остальные? Нет, нам или не сюда, или стоит вести себя благоразумно…
— Эй, за воротами! Открывай, тут по делу пришли! — неожиданно громкий и уверенный голос Роека режет воздух. Все недоумённо поворачиваются, даже Фогель, похоже, очнулся. До этого момента, казалось, ему было глубоко до одного места, куда мы шли и зачем. И где теперь находимся. Он недоумённо вертит головой и наконец останавливает потрясённый взгляд на чёрном металле ворот. Потом его глаза находят Франца, что начинает несильно стучать по украшенному тут и там налипшим снегом стальному полотну:
— Откройте, — Красный Крест!
Фогель морщит лоб, словно что-то соображая, затем его брови понимающе подпрыгивают, он спохватывается и начинает вторить коллеге:
— Да-да, господа… Мы из Красного Креста! Откройте. Здесь врачи, механик, специалисты других жизненно важных специальностей…, - он с сомнением посматривает на мрачного, как туча, коллегу. Герхард врёт не совсем уж безбожно, однако тупо долбящий железную преграду заросший бородою по кадык, выглядящий как немытый боец джихада врач, да ещё и с автоматом наперевес, — это нонсенс. Роек сейчас больше смахивает на бывалого рубаку или одичавшего ещё с той войны бойца зондер-команды, нежели на всемирно известного военного хирурга, гордость мировой медицины.
Двое за воротами переглянулись, словно услыхали о том, что отныне и навеки Прага — столица мировой революции. Потом тот, что повыше, гаркнул:
— Какой ещё «крест», чтоб тебе…! Будет тебе крест! На кладбище выберешь, по душе… Вали, пока есть на чём! — и для пущего эффекта оба направили стволы на ворота. Словно знали, что мы за ними наблюдаем.
— Ты не бузи, мы от Евросоюза, придурок! Проверка санитарного состояния, оказание помощи… Зови кого-нибудь, кто не такой чурбан, как ты! — Роек в определённой степени рисковал. Народ нынче нервный, даст заряд-другой по воротам, и понеслась… Стрелки наверху напряглись и немного приблизились к проёмам. Если что — толкну в снег Мони и Чика, прикрою… Правда, это мера временная. И если парни разойдутся не на шутку, мне придётся вырезать тут всех. И ещё не гарантия, что те, кто со мною, не пострадают…
Фогель, наконец, обрёл способность мыслить, и вместе с неожиданно завякавшими Чиком и Рене устроили форменный интеллектуальный галдёж. Они перечислили все мыслимые и немыслимые инфекции, что грозят человечеству, все пользы, что могут принести образованные люди страдающему сообществу, привели столько доводов в пользу того, что нас просто категорически нельзя спроваживать, что дуболомы за воротами не выдержали напора, замахали руками озадачились:
— Ладно, ладно, хватит! Стойте там тихо! Ща схожу за старшим. Оружие есть? — последний вопрос предполагал однозначный ответ, и его нужно было дать срочно. Отдать стволы — кто ж его знает, что потом? Руками там, внизу, много не навоюешь. Марать секиру?
— Есть, есть. Два «коротких». Разрядим при входе, если войдём. — Откуда у Роека такая уверенность?
Я взглянул на троицу "из сафари". Понятно. Если нас не пристрелят, то полураздетые мужики скоро загнутся на морозе. Если у каждого подвала так торговаться, то дуба они через пару часов врежут точно. Так что нам очень нужно туда. Франц прав. Не таскать же мне всех, кого я встречу, по миру? Хотя кто знает, может, до этого и дойдёт? Пока я знаю одно, — «пули» у докторов. Но не выворачивать же мне им карманы прямо на улице?! Тем более у господ до меня были свои планы… Правда, уськать и тащить в их дела Чика, Джи и Рене не стоило бы, но раз уж встретились… Может, заодно здесь их всех и оставлю? Если удачно всё сложится?
Тем временем к воротам уже не спеша шествовал немолодой дядя в каком-то малахае нараспашку. Ни дать ни взять, — вылитый геолог! Очевидно, он поднялся на шум. На удивление, нам открыли просто, безо всякого там "лечь, ноги врозь, руки за голову". Видно было, что мужик не из пугливых. Получить за здорово живёшь пулю в брюхо и в благополучное время можно было за секунду, а тут… Но он не дрожит, просто отпирает калитку и смотрит. Уверенно и спокойно. Словно проверяет. Тут я выступаю вперёд.
— Нас шестеро, уважаемый, и мы издалека. Мы люди крайне порядочные, здесь ненадолго и не стесним вас. Нам нужно несколько часов тепла и пара курток. Плюс штаны. Желательно… Если нас впустят, эти двое врачей, — тут я указываю на Роека с Фогелем, — окажут вам услуги, если у вас есть больные или раненые. Мы не хотим резни, и здесь не задержимся. Это всё. Мы можем войти?
Невысокий крепыш придирчиво окидывает нас цепким глазом. Одним, потому как второй — это повязка, из-под которой начинается и тянется до самого подбородка едва затянувшийся уродливый шрам. Он даже не удивлён видком не по сезону американцев и канадского гражданина. Похоже, он навидался уже и не такого. Несколько секунд "начальник геологоразведывательной партии" как-то не слишком приветливо разглядывает нас, задерживает взор на мне, потом высовывает далеко наружу кудлатую голову, бегло осматривает часть уже едва видимой во мгле площади и переулок в обе стороны.
— Врачей? Это вот этот-то дядила, — с пушкой наперевес и рожей душмана, — врач?! — Голос у него скрипучий и недовольный. Мы дружно и нагло кивнули. Рожа у Роека и вправду — ещё та. Борода чуть не до груди, красный и всё ещё злой после перестрелки… И всё ж он — врач. Спорить на это и выигрывать пари мы можем спокойно.