— Я иду к Вам, Роек. Приготовьте мне полный расчёт…
— Ага, валяй, дурачок…, валяй, двигай! Милости прошу! — Было слышно, как он, видимо, удовлетворённый результатами перевязок, завозился на своём месте, изготовившись к прицельной стрельбе.
— Тонхов больше нет, профессор. И Вам не стоит рассчитывать ни на их помощь, ни на сделку. Я иду…
Несколько секунд немец озадаченно молчал, а потом, видимо осознав, что я сказал о тонхах, завизжал отчаянно и зло:
— Иди сюда, иди, сука! Я вырву тебе сердце! — Воздух прошила длинная очередь. Ещё одна. Сквозь их грохот слышалась отчаянная грязная ругань на чистейшем немецком. Похоже было, что с Францем случилась истерика. Я пожал плечами, — ещё бы, ведь надежды на помощь Сильных рухнули, и теперь ему придётся иметь дело с тем, кто…
— О, Господи, Аолитт… Вы безумец! — Воскликнувший это Яцек хлопнул себя по лбу, огорчённо покачивая головою. — Куда, куда Вас несёт?! Мы так торопимся? Что за срочность? Давайте подержим его на морозе, и когда ему надоест выпендриваться, мы…
— Не стреляйте и не высовывайтесь. — Я резко перебиваю его жаркую тираду и делаю первые шаги. Темнота впереди тут же снова взрывается суматохой выстрелов. Пока одиночных и довольно расчётливых. Идущих по диагонали, веером. Очевидно, Франц нас всё-таки видит. То ли у него ПНВ, то ли он всерьёз рассчитывает на свои навыки и умение стрелять на движение и звук. Что ж, он делает это не без оснований. Из семи его выстрелов в меня попадают два. Будь я несколько «другим», быть бы мне трупом. Попадание — оба в жизненно важные органы. В область сердца и в печень. Но вот про то, что меня не берут никакие "средства убийства", профессор стопроцентно не знает. Подозревает — возможно, но не уверен. А потому так же спокойно я продолжаю двигаться. От моих сопровождающих всё-таки не укрываются отзвуки тупых ударов пуль в тело, и со стороны сугробов раздаётся чей-то сдавленный вскрик. Кажется, это Яцек. Должно быть, он решил, что мне конец. Сзади меня слышится рычание, и без того раненый Яцек, с некоторым трудом выбираясь из глубоких сугробов, поднимает в атаку своих парней. Уже не видя меня в темноте и частом снегопаде, честный служака решает по-своему разрулить проблему. До цели мне остаётся не более тридцати шагов, и нет смысла в их неизбежной гибели. Роек не даст промаха, даже в такой темноте. В этом я убеждаюсь снова, когда вновь коротко и размеренно залаяло, заговорило его оружие, — тупоносые пули стучат в моё тело мёрзлыми горошинами, заставляя на миг задержать шаги. Во мне что-то не просыпается прежнего чудища, и мне начинает казаться, что я даже чувствую нечто, отдалённо напоминающее боль.
— Назад, Яцек! Назад! — Кричу запоздало, и тут же замечаю, как вскинув руки и неловко прогнувшись назад, летит в неприветливую снеговую перину его тело, перерезанное очередью. Слева от него парень хватается за низ живота и, согнувшись и выронив двустволку, утыкается головою в сугроб. Где и замирает в позе внутриутробного плода. Ударом пули Джи разворачивает на месте. Крутанувшись волчком, он кувырком летит в снег. Оттуда слышен его злобный и удивлённый мат. Похоже, Ковбою не верится, что его ранили.
Четверо оставшихся мужчин припадают на одно колено или падают обратно наземь, лихорадочно стреляя в сторону дома. Вот один бросил бесполезное ружьё, метнулся в сторону мёртвого солдата, явно за его автоматом, но не дотянулся, провалился в снеговую западню, попытался прыжками выскочить из неё, — рванулся раз, другой, — взметая вихри снега и ломая начавший твердеть наст… И остался в нём навсегда. Одна пуля из последовавшего тут же парного выстрела разнесла его голову, как насаженную на кол тыкву, по которой палят из дробовика картечью. Роек тут же, без остановок, перешёл на длинные очереди, переведя огонь правее, и меня садануло по ногам. Крут же ты, падла! Потеряв от неожиданности равновесие, падаю вперёд, но в последний момент успеваю выставить руки. Прикосновение холодного снега и униженная поза на четвереньках, когда руки по самые плечи провалились в этот проклятый снег, заставляют шевельнуться что-то гневное. И я поднимаюсь, полон решимости. Мудак хренов! А ведь ты мог бы жить… Разгибаюсь с усилием, и замечаю, что те трое и Джи вроде вне опасности. Вновь залегли, скрипя зубами и чертыхаясь. Хвала Всевышнему… Меня же по-прежнему ждут мои тридцать шагов. Какая малость осталась в Вашем распоряжении, мистер лекарь! В воздухе, воя, запели тяжёлые пули, голова и тело затряслись в могучих судорогах встречаемых «нараспашку» прямых попаданий. Похоже, Франц бросил автомат, подтащил и поднял к окну более тяжёлое вооружение. "Фогель что-то говорил о тайном подвальчике", — успело мелькнуть в моём сознании. Чувствую, как сквозь неприкрытый кадык со смачным "чпокс!" пролетела крупная и горячая шальная оса, оставившая в районе вздрогнувшей от толчка гортани рваную дыру. Мне начало мутить рассудок…, - стоило собраться…
…Он визжал и выл, как сумасшедшая лисица, выкатив белки, извиваясь и корчась с пеною у рта в моих руках, когда я, сжавшись в комок и пройдя сквозь шквал его стрельбы, зашёл со стороны и проломил сбоку от маленького окна хлипкие блоки полуподвала. А потом с усердием увлечённого дебила я драл его сквозь пролом, как рака из тесной норы, ломая ему кости и выворачивая суставы. Клянусь, он кусался и верещал, как собачонок, надсаживая горло и обдирая мясо с пальцев, груди и предплечий в жалкой попытке уцепиться за острые обломки тонкой арматуры. Куски плотной ткани куртки и ватина теперь висели на их зазубринах вперемежку с клочьями его вырванной плоти. Впервые я относился к человеку с подобной жестокостью. Раздирая ему вдрызг одежду, спину и бока, я выдрал, выковырял его, словно раскрошенную пьяницей пробку из горлышка бутылки. Протащил, непрерывно мутузя и дробя в мелкие частицы переносицу, челюсть и все верхние кости лица, сквозь труху обломков и частокол стальных прутьев, оглушив напоследок сильным ударом по выпученным глазам и выбив несчастному едва ли не все зубы. Он, кхакнув, поперхнулся какой-то обильной горловой слизью и крошевом зубов, и наконец-таки заткнулся. Для человека, должен заметить, он проявил недюжинное упорство и смелость, достойные куда лучшего применения, чем предательство и убийство сородичей.
И теперь задыхающийся и истекающий кровью через повреждённое горло доктор Роек, привалившись растерзанной спиной к стене и склонившись немного набок, жалко щурился на меня усиленно слезящимся глазом, щедро заливаемым кровью из пустой соседней глазницы. Поскольку его левый глаз стекал в этот момент с моей ладони. Если я что-то соображаю в медицине, жить ему оставалось не более получаса. То, что я сотворил в бешенстве с его телом, его внутренними органами и наружными тканями, достойно внесения в Книгу Изуверств во первых строках. Нельзя будет назвать жизнью последние минуты его мучительной агонии. Единственное, что я могу для него сделать — отволочить его к Фогелю. И если тот при виде нынешних обломков бывшего пышущего здоровьем коллеги не упадёт в глубокий обморок, то вколет ему морфину или ещё чего. Это чтобы Франц мог сдохнуть, не оглашая окрестности дикими стонами. Протягиваю к нему руку:
— Камни, сволочь… Где камни?! — Удивительно, но я их не чувствую. Едва, к тому же, соображаю, что хриплю, как придушенный кабан. Голосовые связки, должно быть, только заканчивают восстановление. Может, я не могу нащупать «стороны» потому, что они мертвы? Мне дико хочется бить и бить его и без того еле живую тушу, превратить её в распластанный на снегу балык, непередаваемо кошмарно выглядящий и кричащий болью в хмурое ночное небо обломками костей, сиротливо торчащими сквозь месиво фаршу подобного мяса…
Тот мычит, как глухонемой, машет искалеченной рукой, «отгоняя» меня и стараясь отползти от моего оскаленного лица подальше, но падает набок, больше не имея на это сил. Видно, что он уже за той гранью страха и боли, за которой кончается понимание и адекватность. Вообще удивительно, как он не обделался от того, что ему пришлось от меня сейчас пережить и вынести. Сильная и упрямая натура, до последнего стоящая на своём. В другое время и при других обстоятельствах им, как бойцом, наверное, можно было бы гордиться…