…Сегодня улов можно было бы назвать даже хорошим, да вот только рыба, вынимаемая в лодку из прибрежных ловушек, была почти снулой. Она покорно и тихо разевала жабры, еле поводя грустными глазами, и что-то в её виде не понравилось людям.
Её вялость и излишняя мягкость тела, его податливость, были как-то непривычны. Обычно сильные и стремительные, до последнего боровшиеся за жизнь особи сегодня выглядели так, будто их долго отбивали палкой на камнях.
Казалось, ещё немного — и они развалятся на части.
Старший сын растерянно обернулся из воды и показал Кафыху очень крупный «хвост», безвольно обвисший в его руках, а затем, запустив под отливающую синевой чешую пальцы, несильным движением отделил грязно-розовую, явно больную плоть, от кости. Просто вырвал приличных размеров клок из бока даже не дёрнувшегося тайменя. Из околопозвоночного пространства потекла редкая чёрная жижа, зловоние которой заставило держащего её охотника брезгливо отбросить тушу прочь…
…Рыба за одну ночь сгнила в застрежах заживо.
Это так расстроило главу семейства, что он в сердцах бросил оземь грубо выделанные «мешки» из шкур падших оленей, приготовленные было им для улова, и присел на крупный рыжий валун, не обращая никакого внимания на то, что его покатый «череп» был покрыт коркой взмокревшего на рассвете от испарений с реки льда.
Едва он собрался открыть рот, чтобы громко и горестно пожаловаться небу на судьбу, как услышал, что по скрипучим и цокотящим голышам берега к нему кто-то спешит.
Сын его от второй жены, бегущий по хаотичному нагромождению валунов и россыпям мелкой гальки, закричал издали и замахал им руками.
Перепуганный вид и наспех наброшенные «одеяния» ребёнка всполошили Кафыха не на шутку. Его продрало до глубины сердца морозом при одной лишь мысли о том, что и на стойбище приключилась новая, неведомая доселе, беда.
Глава рода в изнеможении прикрыл глаза. Он словно пытался справиться с собой, наново внушить себе вколоченную с детства мысль, что невзгоды и лишения мужчина должен встречать с каменным лицом и выражением покорности воле духов. То есть спокойно. Твёрдо и без лишних эмоций.
И он встретил сына напускной хмурой уверенностью во взгляде. Однако тот, разгорячённый бегом, даже не заметил искусственной суровости родителя:
— Отец! Нерггых послал меня к тебе… Сказал он, — беги со всех ног, Йяргмыр, к отцу, — пришло время найти Камень Пра… Быстрее, совсем быстро, сказал он…
…Давно, ой как давно Кафых так не бегал, как сегодняшним утром, торопясь к одному ему известному в лесу месту…
Глава II
Робинсон умирал тяжело.
В горячечном бреду он не раз переходил с нормального человеческого языка на какую-то тарабарщину, то визгливо выкрикивая непонятные слова скороговоркой, то устало и монотонно бормоча их вполголоса. При этом дёргая мокрой от обильного, холодного пота головой так, словно намеревался её себе оторвать.
Во избежание неприятных для него самого последствий всё ещё упрямо верящие в его исцеление, но казавшиеся какими-то потерянными медики привязали несчастного «распятьем», и теперь неузнаваемо похудевшего Джима выворачивало на койке так, будто сидящие в нём злобные черти вознамерились явить миру его изнанку.
Свет в помещении был давно выключен, поскольку врачи говорили, что он беспокоит и без того тяжёлого больного, и лишь неширокая полоса его проникала теперь через полуоткрытую дверь из коридора.
Дик ещё раз поправил одеяло, которое Джим с завидным постоянством умудрялся скидывать на пол, и повернулся к выходу, чтобы идти на пост. Дел для всех предстояло много, — «группа вызволения», как окрестили их в Убежище, была вроде бы на подходе, и предстояло много маеты с подготовкой. Он вышел из «палаты» и направился к себе.
Пьянящее предвкушение уже близкого свидания с небом и свежим воздухом наполняло всё вокруг. Даже Хора был улыбчив и почти приветлив со всеми. Он словно забыл о том, что на его глазах погибла его часть, и почти каждому находил слова одобрения.
Теперь всё свободное время он старался проводить вблизи Дика. Это чтобы нет-нет, а иметь возможность первым после него услышать «новости» от спешащих по снежным полям страны «специалистов разблокировки». С дверей группы «Си» даже сняли охранение, и теперь парни могли свободно перемещаться в пределах отсека, не нажимая всякий раз звонок и не заморачиваясь на игре «покажи лицо — руки — пропуск — проходи».
Однажды Хора, правда, обмолвился о том, что «это было бы ужасно представить, что все члены «группы вызволения» вдруг в одночасье погибли»…
Дика при этих словах передёрнуло. Просидеть здесь полтора года — это куда сложнее, чем пару лет напряжённой службы крайне редко видеть по-настоящему хорошую погоду.
А потому он мысленно согласился с капитаном.
…Сегодня спать отчего-то не хотелось, и Дик, провалявшись без сна почти час, решил немного почитать в пустом зале столовой. Взяв с полки пыльный томик с какими-то стародавними рассказами прошлого века, он встал, прошёл к выходу и осторожно попытался прикрыть дверь в свой спальный бокс, где всё ещё раскатисто храпели те, кому предстояло заступать в послеполуночную смену.
Что-то в механизме замка заело, и он принялся потихоньку крутить ручкой, чтобы «собачка» замка вышла из закусившей её квадратной прорези накладной планки. Наконец, мстительно громко щёлкнув, она поддалась, и Дик смог прикрыть полотно дверей.
Раздражённо подумав, что стоило бы сказать об этой пакости ремонтникам, Брэндон, ещё раз для успокоения подёргав ручку, повернулся, чтобы идти… и нос к носу столкнулся с Джимми…
— Ты?! — первым, что пришло оторопевшему от неожиданности сержанту в голову, был этот дурацкий во всех смыслах вопрос. Кто ещё мог быть столь похожим на больного, как не сам больной? Конечно, это был Робинсон, — в несвежей больничной пижаме и с растрёпанными патлами вечно сальных и спутанных сейчас в беспорядке влажных волос, однако взгляд его был твёрд и осмыслен. Даже жесток, если так можно было сказать о взгляде человека, больше недели проведшим в забытьи. Он стоял твёрдо, с равнодушием дремлющей кобры глядя Дикки прямо в глаза. Он не отступил, пропуская его, и лишь слегка криво ухмыльнулся, словно понимая, какой испуг пережил его напарник. Было в его взоре что-то такое, что не присуще разгильдяю Джимми…
— Господи, Джимми! Ты что тут делаешь?! Кто тебя развязал? Тебе нужно лежать, лежать, Джим… Врачи мне говорили, что постельный режим для тебя… — Брэндон осёкся, внезапно для себя узрев, как на краткий миг в затуманенном взоре больного блеснул луч тщательно таимого коварства…
Впрочем, спокойное, непроницаемое лицо его сменного связиста ничем не выдавало каких-либо признаков помешательства или связанных с ним иных расстройств. И Дик решил, что ему померещилось. Да, скорее всего, просто показалось…
От неожиданности.
Это осунувшееся чудо с синяками под глубоко запавшими воспалёнными глазами, в грязно-жёлтых белках которых почти чёрными пятнами запеклась кровь из лопнувших капилляров, — всё тот же их несуразный неряха Робинсон, просто всё ещё не пришедший в себя и пока пребывающий, наверное, где-то далеко, в собственных заоблачных далях.
— Рад, что ты пришёл в себя, напарник, — сержант улыбнулся тому несколько виновато и предпринял попытку обойти замершего перед ним истуканом больного.
Тот всё так же упрямо смотрел ему в глаза, не двигаясь и не произнося ни слова.
Однако, когда Дик взял немного левее и шагнул в нужную ему сторону, почти одновременно с ним поднявшийся с больничной койки тоже повернулся. Оборотившийся на ходу связист увидел, что Джим идёт за ним странной, не свойственной ему походкой, — словно скользит кошкой над поверхностью пола, так легка и неслышна была его поступь.
…Списав эту странность передвижения некогда тучного и неловкого «гражданского» на резко уменьшившийся вес напарника, что позволило тому чувствовать себя и двигаться несравненно лучше прежнего, раздражённый «приставучестью» Робинсона связист прибавил ходу и решительным шагом направился по тускло освещаемому коридору в тишину столовой.
Джимми, кажется, всё же отстал.
«Наверное, уже успел обнаружить по пути что-нибудь более интересное для своего внимания, чем занятый и вроде как даже незнакомый ему парень, которому недосуг проводить время с только что очухавшимся «овощем», — подумал сержант, улыбаясь про себя и толкая ногой двери. «Может, задержался у стенда с инструкциями? Ему, пожалуй, будет полезно освежить память после недели пребывания в состоянии безмозглого чурбана».