То есть, скорость света, равную примерно трёмстам тысячам километров в секунду, нужно умножить ещё как минимум на три. То есть около миллиона километров в секунду. Иначе нечего даже делать в космосе, особенно с нашими предельными «скоростями» в восемь — четырнадцать, ну максимум семнадцать километров в секунду. Однако я уверен, что скорости таких кораблей, имеющих такие вот двигатели, способны развивать скорости в интервале от пятидесяти до ста пятидесяти скоростей луча света. То есть, вместо восьми минут пути от Земли к Солнцу, до которого что-то вроде ста пятидесяти двух миллионов километров, к нему можно было б добраться за десяти до трёх секунд. Я уверен, что этим кораблям удаётся «сдвигать» пространство. Как описано во второй части теории относительности Энштейна. Той, что он, как поговаривают в военных и научных структурах и кругах, уничтожил незадолго до своей смерти. Вот так, Джи. Вот так вот, Рене! — И Чик с видом победителя плотнее натянул на себя тонкое пончо, в которое укутался с заходом солнца.
Трое горе-путешественников сидели тесной кучкой перед остовом машины, вокруг которой так и были всё ещё разложены безумные творения Чика.
Им оставалось только ждать. Сколь долго — никто из них, даже сам Чик, сказать не мог.
Подаренная им было надежда то вдруг угасала, то вспыхивала с новой силой.
Иногда ими овладевал страх, что всё, чего они ждут, не всерьёз. Что никто и ни при каких обстоятельствах не придёт за ними, как бы ни выспренно всё до этого прозвучало.
Казалось, что они остались одни в этом мире, что они — единственные обитатели покорённой, выжженной планеты, и за порогом обступившей их настороженной и жадно дышащей им в затылки ненасытной темноты уже разверста бездонная гибельная пропасть…
Тогда они украдкой друг от друга пугливо озирались, словно боясь увидеть, как из непроглядного мрака выступит, скрипя и пошатываясь в бесконечности своих бессмысленных странствий, что-то до невозможности величественное, неумолимое и жуткое. То, что походя сгребёт их костлявой ладонью, как перезрелые, засохшие ягоды, и запихнёт в сухую, жаркую и вечно пламенеющую адским голодом пасть, перемелет равнодушными валунами в жерновах безысходности и неотвратимости…
Пожрёт их без мыслей и не прислушиваясь к крикам гибнущих в пламенном смерче Душ.
И двинется бесчувственным, ветер смерти несущим Странником в развевающихся ветхих одеждах дальше, подчищая и опустошая планету, как пчеловод, выбирающий ульи свои; как бредёт по речным перекатам уродливого вида великан, переворачивающий прибрежные камни в поисках мало-мальски съестного…
…В тягостном молчании прошло около получаса, в течение которого то и дело вздрагивающие от каждого шороха люди прислушивались к окружающему их ландшафту. Сквозь шум и шелест медленно, но неуклонно путешествующих по пустыне вечных песков, сквозь потрескивание и лёгкий присвист ветра в щелях между пластин радиатора и редких нагромождений пористых камней им слышались то долгожданное трепетание могучих пропеллеров за горизонтом, то отчаянные крики обречённых на муки существ…
Нервное напряжение людей передалось, казалось, и самой пустыне. Притихший совсем было Джи резко вскинул голову и принюхался, чем несказанно удивил своих друзей:
— Жасмином пахнет, мужики… Зуб даю! И ещё чем-то знакомым. Тонко так, еле чувствую… Но жасмином, клянусь! У матери в саду был жасмин, так я его запах на всю жизнь запомнил, ни с чем не спутаю…
Мони, сидевший всё это время в позе олицетворенного отчаяния, выдал нервный смешок:
— Если начинаешь сходить с ума, так и скажи. Присоединимся. Всё не так грустно всем будет…
— Тю на тебя, придурок! Скликаешь беду тут… — Джи передёрнуло. — Я тебе точно говорю, — жасмин это. Сам знаю, что тут его не может быть, а вот пахнет. Жасмин и озон, травой свежескошенной несёт, точно! Точно… Как после грозы в парке! Не тебе меня в этом учить, тётя, ты ж только запах коньяка да бабских духов различаешь, лягушатник хренов!
Рене открыл было рот, чтобы достойно ответить на выпад Ковбоя, на миг даже забыв о терзавших его минуту назад страхах, как обернувшийся куда-то в сторону Чик внезапно толкнул их обоих руками:
— Заткнитесь, вы оба! Смотрите… — И он указал подрагивающим пальцем куда-то в темноту.
Там, метрах в ста от них, над песком зависло и слабо засветилось, заискрилось крохотными мотыльками золотых спор невесомое облако. Сперва неуверенно, а затем всё быстрее и быстрее крутилось оно волчком, упорядочиваясь в прообраз веретена. И вскоре можно было ощутить даже едва уловимые колебания воздуха, с каждой секундой делающиеся всё сильнее, всё порывистее, пока не превратились в несильный, ровный ветерок, осторожно лижущий тонкий слой беспокойного песка, рвущегося прочь от возмутителя его плавного «течения». Песок словно убегал, утекал пронырливой змеёй, спасался от неведомой силы, старающейся поломать, перенаправить его сложившийся веками поток.
Вокруг «веретена» словно бы стали клубком наматываться широкие светящиеся нити, будто выныривающие из ниоткуда, и устремляющиеся по спирали этого направленного вращения, — вверх, вдогонку за основным телом.
И тело облака росло, пухло, начав заливать окрестности серебристым сиянием, отчего песок начал казаться абсолютно мёртвым и враждебным. И до обоняния теперь уже всех присутствующих явственно долетели запахи жасмина, на рассвете роняющего в траву тяжёлые дождевые капли из своих свежих соцветий…
Рене неожиданно заорал, как полоумный, и развернулся, чтобы бежать, но упал, запнувшись о тут и там разбросанные предметы и вещи, и быстро заполз под машину, волоча за собою прицепившийся к его ноге рюкзак Хубера.
Тот же, вместе с Чиком, широко открывшим рот, очумело пялился на странное явление, не делая попыток ни сбежать, ни даже укрыться.
Казалось, им до смерти было важно досмотреть это зрелище до конца, а там — хоть потоп.
Вероятнее всего, в этом воздушном вихре, в его совсем не материальном теле, таилось что-то такое, что заставляло людей не отрывать взора. Даже Рене, едва забившись в закуток, уже не мог отвести глаз от разворачивающегося перед ними невероятного, невиданного доселе действа.
…Веретено, вращаясь и колеблясь размытыми в движении силовыми полями, быстро обрело форму яйца, всё уплотняясь и разрастаясь в размерах, затем неожиданно взвилось вершиной вверх, вытянувшись, словно толстая игла, метров до десяти в высоту. На миг замерло…
…Вспыхнув ослепительно, словно десять солнц, оно исторгло в атмосферу резкий запах озона и порыв ветра такой силы, что наблюдающих это Джи и Чика швырнуло на песок, разметало, как воткнутые в него хилые былинки…
Раздался сильный, резкий хлопок, будто в небе лопнула гигантская шина, и во все стороны из сферы рванулись тугие струи холодного серебряного пламени, как если б разом заработали сотни шутих.
…Субстанция вновь обрела расплывчатые изначальные формы, но теперь в них неистово метались и быстро угасали тонкие фиолетовые молнии.
Мерцающее облако заиграло всеми цветами радуги, перетекая из спектра в спектр, потом как-то сразу померкло, словно остывающий в костре уголёк…
И рассыпалось, опало на песок мириадами еле различимых капель гаснущего белесо-жемчужного тумана.
…Ослеплённые, почти оглушённые падением и заворожённые величественностью зрелища люди уже не видели, как из середины, из самого ядра стремительно гибнущей материи с некоторым трудом выступило что-то, — с крайне рваными краями и размытым абрисом. Оно постояло, будто в раздумье, оглядывая свои начавшие быстро оконтуриваться члены, и через несколько секунд в их сторону решительно шагнуло высокое и мощное тёмное Существо…
Глава III
Тот самый, «нужный» луч, Гарпер нашёл не сразу. Довольно хитрое устройство, генерирующее его и «проецирующее» на проём через вмонтированные в самый верх арки подобия расставленных веером линз, находилось в коридоре под потолком слева, под углом к помещению, где он томился. В крайне неудобном даже для наблюдения за ним месте, не говоря уже о том, чтобы пытаться хоть как-то оперировать его работой.
Едва видимый, тонкий как игла луч, проходя через приёмное устройство над самым входом снаружи, преобразовывался уже в голубой. Очевидно, синий и его оттенки в виде носителей имели более мощные передающие характеристики.