Глава I
Мама умерла, когда мне было восемь. Но почему-то все мои воспоминания о ней размытые, словно я смотрю сквозь грязное, годами немытое стекло, старательно вглядываясь в образы за ним. И чем сильнее пытаюсь что-то рассмотреть, тем меньше вижу. С этой проблемой я даже обращалась к врачу, которого нашёл для меня отец. Специалист сказал, что мозг – великий обманщик. И когда мы вспоминаем что-то, то на самом деле воспроизводим в памяти не само событие, а своё последнее впечатление о нём. Таким образом, каждый раз непосредственное воспоминание искажается, подменяясь ложным вновь и вновь. Пока мы вообще не забудем, как было на самом деле. Наверное, в этом было всё дело, хотя кое-что я помнила очень чётко. Но это было даже не воспоминание, а скорее ощущение. Касание маминых рук, очень тёплых и мягких. Больше ни у кого в мире не было таких рук. Только у неё.
Кроме странного бардака в голове, на память о самом близком человеке у меня осталась фотография. Только одна. Все остальные снимки уничтожила бабушка, швырнув семейный альбом в камин. На фото мама смотрит в камеру, чуть прищурив глаза от яркого света, и весело смеётся. Её волосы, взъерошенные ветром, падают на лицо и переливаются в солнечных лучах всеми оттенками золотого. Она такая красивая и счастливая, что больно смотреть.
Невозможно не заметить наше с ней сходство. Об этом однажды с грустью упомянул отец. И часто с раздражением повторяет бабушка. Я и сама вижу, что с каждым годом всё больше и больше становлюсь похожей на женщину с фотографии. И это меня утешает. Как будто мамочка не умерла. И она по-прежнему со мной, несмотря ни на что.
В отличие от отца, бабушка говорить о маме не любит. Никогда не называет её по имени, используя формулировку «эта женщина». Например, «это случилось до того, как появилась эта женщина» или «так решила эта женщина». Выдаётся эта фраза всегда без стеснения, с очевидным пренебрежением и преимущественно в присутствии бабушкиных подруг. А вот при отце бабушка маму никогда не упоминает. Знает, что тот церемониться не станет и просто выставит за дверь. За дверь бабуля не хочет, а потому хотя бы изредка старается вести себя достойно.
Отец любил маму больше жизни. И продолжает любить, как мне кажется. Но говорить о ней неспособен. Раньше мне казалось, что так он пытается забыть её, вычеркнуть из памяти и просто жить дальше. Теперь же я знаю: ему просто очень больно. Больно говорить о женщине, которая была для него целым миром. Лишь однажды, когда мне было четырнадцать, папа подошёл, обнял крепко-крепко, поцеловал в макушку и тихо, с затаённой болью в голосе произнёс:
– Твоя мама была для меня всем. И когда я потерял её, я потерял всё.
Отец редко бывает дома, практически живя на работе. Это даёт свои плоды. За десять лет созданная им фирма из маленькой конторки в подвале превратилась в монополиста в своей сфере, а именно в фармацевтике. Реклама препаратов, которые выпускаются под руководством отца, встречается едва ли не на каждом шагу. И продажи только растут, чему не может нарадоваться бабушка, отдыхающая за границей по четыре раза в году. А мне отца жаль. В свои тридцать семь он выглядит на все пятьдесят. Его голова практически седая, на лице глубокие морщины и неизгладимый отпечаток безграничной усталости, в глазах – грусть. Грусть, которая лишь усиливается, когда он смотрит на меня. И я знаю почему. То, что приносит мне облегчение, ему доставляет лишь боль. И каждый из нас заперт в своём молчаливом одиночестве.
Иногда мне кажется, что его попытка заглушить боль работой является не чем иным, как вялотекущим суицидом. Ему ведь даже прийти некуда, могилы нет, потому что тело кремировали, прах рассеяли. Есть лишь статуя плачущего ангела, выполненная из белого мрамора и установленная на погосте. На пьедестале выгравирована надпись латынью «Amor vinicit omnia», что в переводе означает «Любовь побеждает всё». А ниже — мамины инициалы и годы жизни. Всё очень красиво, дорого и бессмысленно.
Выбором и установкой памятника занимался отец, но сам пришёл к нему лишь однажды. Пришёл, посмотрел, положил к изножью ангела розовые пионы, которые так любила мама, и ушел не оглядываясь. В этом памятнике не было ничего от мамы – ни её доброты, ни той всеобъемлющей чистой любви ко всему живому, на которую была способна лишь она одна, ни тепла, которое от неё исходило. Лишь красивый, гладкий и холодный камень. Грустный ангел, оплакивающий ту, которая сама при жизни была воплощением света.
В отличие от отца, который лишь заказывает регулярную доставку свежих цветов, меня словно магнитом тянет на кладбище. Я часто прихожу к белому ангелу, возвращаюсь к нему снова и снова. Может быть, потому, что у настоящей скорби нет срока давности?